Под кровом Всевышнего ( Соколова Наталия Николаевна)-18

Начало разлуки

К концу шестого десятка лет жизни здоровье супруга моего стало ослабевать. У него стали болеть и отекать ноги. Батюшка наш не любил обращаться к врачам, но по настоянию сыновей все же проверил своё здоровье — сдал все анализы. У него оказался сахарный диабет. Никто не придал этому значения, однако я просила супруга начать соблюдать диету. Только дома-то он у меня мало питался, в основном кушал в церковной столовой. А я там бывала редко, так что следить за мужем не могла. Да он меня и не слушал. Я много раз советовала ему обратиться к хорошему врачу или к гомеопату, но муж отказывался.

С тех пор как умер наш семейный врач, незабвенный Иван Петрович, Володя мой ни с кем не советовался, а употреблял те лекарства, которыми в изобилии снабжала его фармацевт, работавшая при храме. И каких только мазей он ни употреблял, чем только ни лечил свои ноги, но они продолжали отекать, особенно после ночи. Я часто упрашивала своего батюшку выйти и погулять на улице, пройтись по свежему воздуху, чтобы движением разогнать кровь, чтобы не набирать лишний вес. Но муж меня никогда не слушал, сердился, если я настаивала, продолжал сидеть дома. У него были свободные от служб дни, но он их проводил в комнате, никогда никуда не выходил — ни в магазин, ни к знакомым, ни на прогулку. Бывало, что дня по три муж или писал бесконечное расписание церковных служб, или лежал на диване с книгой, с приёмником, под звуки ТВ. В те годы передачи не были такими испорченными — бывали и неплохие картины. Володя звал меня, когда показывали передачи по Чехову, Островскому, Тургеневу, Гоголю, Пушкину. Я с удовольствием смотрела, хотя потом всегда в этом раскаивалась, так как после любой телевизионной передачи было трудно молиться. Да мне даже после интересной книги было трудно сосредоточиться в молитве, мысли разбегались. Так что я старалась в комнату мужа не входить, боялась заглядеться на телевизор. Общались мы с мужем только за трапезой, за самоварчиком, а потом расходились по своим комнатам, разъезжались. Он — в храм, а я — к детям, к внукам. Семья сына, отца Николая, после того как прожила в соседстве с нами десять лет, переехала в Строгино. У них народилась Леночка — четвёртое дитя. Они тогда уже пять лет стояли в очереди «на расширение». А когда им в двух комнатах пришлось размещать шесть членов семьи — тогда стало, конечно, тесно. И Господь послал им чудесную квартиру на берегу залива Москвы-реки, в том же северо-западном районе, где уже проживали семьи Любы и Феди. Так Всевышний позаботился о детях наших, дал им возможность проживать близко друг от друга. Не чудо ли это Божье?

Прозорливость юродивой

В 80-е годы дочь наша Катя жила в Киеве одна. Батюшка, я и многие из наших друзей во время отпусков своих ездили в Киев, останавливались у Кати. В этом древнем городе было и есть что посмотреть, чем полюбоваться, над чем призадуматься. Одна Лавра с её пещерами и храмами оставляла неизгладимое впечатление, а Днепр, Галасеевский лес с его прошлым — все это величественно и неповторимо оставляло след на всю жизнь.

Катя наша любила показывать приезжим красоты города и увлекательно рассказывала о его святынях. Дочка повела и меня в Галасеевский лес, находящийся на высоте города. Удивительно! Настоящий, местами непроходимый лес с болотцами, с прудами, расположенными один над другим. Тут же руины древнего монастыря и запущенное кладбище. Но есть могилы святых старцев, которые усердно посещаются верующими.

Когда мы шли на могилку отца Алексея Шепелева, путь наш проходил мимо полуразрушенного дома, в котором одиноко проживала старушка-юродивая Алипия. Народ чтил её, снабжал необходимым. Она часто своим несвязным бормотанием предсказывала людям будущее, наводила на путь спасения.

Юродивая и нашей Катюше предсказала на несколько лет вперёд её судьбу. Катя привезла с собой своих знакомых, которые ловили каждое слово старушки, в то время как она на костре готовила пришедшим похлёбку. Катюша сидела в стороне и ничего о себе не думала спрашивать. Но юродивая раза два искоса взглянула на Катю и пробормотала: «А эта — мальчика отпевает!» Никто не придал значения этим словам, никто их не понял тогда. Только лет через пять, когда Катюша в храме отпевала утонувшего в Днепре юношу Сергея, которому было отдано её сердце, тогда только она вспомнила и поняла слова прозорливой.

Я увидела эту древнюю, сгорбленную, маленькую старушку тоже у костра, готовившую пищу. Тут были и молодой мужчина с дочкой, подметавшие двор. Я сказала им:

— Мы не будем сейчас вас тревожить, мы идём на кладбище. А на обратном пути мы подойдём к почтённой матушке, попросим её молитв. И мы продолжили свой путь. Мы помолились у чтимых могилок, отдохнули в густой тени, освежились водой, покушали. Я думала: «Может, пришла пора мне в этой жизни расстаться с мужем? Может быть, мне надо уехать в монастырь куда-нибудь? Ну, если на то есть воля Божья, то Господь мне её откроет через святую подвижницу. Но сама я ничего спрашивать у неё не буду, ведь Володе и в голову не придёт что-либо подобное, это только мои мысли...»

Так идём мы мимо одинокого домика, никого уже у костра не видим. Я говорю Кате:

— Надо зайти, попрощаться, а то не стали б нас ждать. Я захожу за калитку. Молодой человек говорит мне:

— Матушка крепко спит. Жарко, она легла здесь на улице, на лавке.

— Так передайте ей, когда она отдохнёт, что москвичи ушли, только попросили молитв.

Не успела я произнести эти слова, как откуда-то справа, из-за сарайчика, ловко спрыгнула маленькая старушонка, схватила целое прясло деревянного забора и быстро подбежала с ним ко мне. Она поставила заборчик между мною и собою, вытащила откуда-то ещё такое же прясло и опять поставила его поперёк дорожки. Не глядя на меня, она бормотала себе под нос:

— Перегородить дорогу, перегородить!

Молодой человек с удивлением смотрел на юродивую. Он спросил:

— Что это вы делаете вдруг и так спешно, матушка? Курам, что ли?

Но матушка исчезла за углом. Однако я все поняла: Господь сказал прозорливой старушке, и она, как сумела, перегородила мне пути куда бы то ни было. Значит, нет мне пути в монашество, решила я.

А в прозорливости юродивой Алипии я не сомневалась. Она всегда Духом узнавала о приходе к ней советских властей, которые искали её. Но она убегала в чащу леса и там скрывалась. Так и не могли её взять, хоть она и нарушала закон — жила без паспорта...

Вернулась я к старичку своему и уже знала, что надо нам с ним доживать вместе век. Иной раз сидели мы с ним рядышком на диване его и говорили:

— Какое счастье нам быть вместе! Кажется, что ничего на свете лучше этого счастья не надо...

Да, хорошо тем, среди которых любовь, то есть Бог. Это мы порою чувствовали и вверяли Ему свои годы. Батюшка мой всегда был пессимист: он не ждал в этой жизни ничего хорошего, видно, помнил тяжёлое детство, когда пережил ужасные гонения на Церковь. Он помнил, как отняли у отца семьи лошадь, корову, отрезали землю; помнил голод, аресты, обыски, конфискацию имущества, слезы матери… Даже когда началась «перестройка», батюшка мой неодобрительно качал головой:

— Ненадолго это… А я не унывала:

— Да, все у нас временно, но и в радости поживём! А батюшка!

— Я — нет, я скоро умру… А я ему:

— Может быть, я — скорее. Смотри, какие ты службы выстаиваешь: в духоте, в жаре, часов по пять на ногах, не евши. Да у меня и десятой доли сил твоих нет. Ничего, нам недолго быть в разлуке — на том свете опять свидимся.

Вот так мы и утешались, а конец понемногу приближался.

Инсульт

В первых числах августа стояла сильная жара, в квартире было душно. У батюшки был отпуск, но он не поехал отдыхать в Гребнево, а ежедневно следил за стройкой в ограде своего храма. Там все кругом перерыли, ибо наконец-таки вышло разрешение провести к храму сетевой газ и канализацию, без чего в прошлые годы было очень трудно.

Помощница батюшки, бывшая старостой храма около тридцати лет, внезапно скончалась. Она пришла утром в храм, села за свои дела и сказала:

— Вот и вся наша жизнь.

С этими словами её праведная душа отошла ко Господу. Царство Небесное рабе Божией Вере! А заменивший её человек был хоть и очень деловой, честный и приятный, но ещё неопытный в делах. Батюшка мой не оставлял его ни на день даже в свой отпуск.

В полдень отец Владимир вернулся домой, прошёл к себе. Я его спросила:

— Обедать будешь или сыт?

В ответ я услышала странные слова, скорее звуки. Я вошла в комнату батюшки и повторила вопрос. И опять прозвучало что-то несвязное.

— На каком ты языке говоришь? — спросила я. Батюшка махнул рукой, не отвечая мне, и лёг лицом к стене. Решив, что он заснул, я позвонила в его храм. К телефону подошёл священник.

— Батюшка, вы сегодня ничего странного не заметили в поведении отца Владимира? — спросила я.

— Заметили, — был ответ. — Вам надо вызвать врача.

Так как у батюшки не было больничной карты в районной амбулатории (он не любил лечиться), то я позвонила сыну — отцу Федору. Он вскоре приехал с хорошим врачом, который обнаружил у батюшки моего обширный инсульт.

Его положили в больницу, где он пролежал четыре месяца. Он лежал в палате один, чем был очень доволен. Мы навещали его. Он был всегда рад нас видеть, но быстро уставал от наших речей, ему требовался покой.

Только в декабре батюшка вернулся домой. Внешне он очень изменился, сильно похудел, отёчность ног совсем исчезла. Он мог уже говорить по два-три коротких слова, с ним можно было уже общаться. Но ни читать, ни считать мой муж больше не мог. Характер его также изменился, стал нервным, легко возбудимым. Со мной и посещавшими нас батюшка был до конца ласков и приветлив, но держать себя таким было ему нелегко. Он делал мне знаки рукой, показывая, что надо закрыть к нему дверь, не допускать посетителей. Только детям своим он радовался, обнимал, целовал их, и слезы часто катились из его глаз.

По указанию врача-логопеда батюшка начал учиться читать молитвы, знакомые ему с детства. И удивительно: слова литургии и возгласы священника, которые не требовали напряжения ума, так как все это он всегда знал наизусть — эти славянские выражения батюшка мой вскоре начал произносить громко, без труда.

В январе в Москву привезли для поклонения мощи святого преподобного Серафима Саровского. Все члены наших семейств вместе с малютками-внучатами прикладывались к святым мощам и молились. И вот как будто чудо произошло: отец Владимир к Крещению вернулся в свой храм и продолжил там свою сорокалетнюю службу. Правда, теперь служил он не один, а всегда с кем-нибудь. Батюшке моему нашли Служебник с крупным славянским шрифтом, в который он смотрел, чтобы не сбиться. И так дело пошло все лучше и лучше, здоровье вернулось к нему на целых три года. Сбылись слова отца Митрофана, сказанные мне в 47-м году:

Батюшка твой, как свечка, погорит перед престолом Господним, а потом… Не бойся, это ещё не все, не конец, он вернётся к служению.

Все годы супружества я гадала в уме своём, что может случиться с мужем моим: или его арестуют, или в аварии покалечится? А ведь было однажды, что батюшка мой поскользнулся в декабре на мосту и упал, сломав себе руку. Два месяца он очень страдал, лежал грустный, тихий, терпел боль. Но кость срослась, гипс сняли, старичок мой повеселел.

— Вот и сбылись слова отца Митрофана, — говорил он мне.

Однако впереди его ждали опять болезни. Но и они миновали, и батюшка мой как будто воскресал духом на церковных службах. Он был на них так радостен, так вдохновен, даже акафисты пробовал читать по три песни. Но вскоре уставал. А уж как радовались прихожане возвращению его к службам!

— Он Небо на землю нам сводит, — говорили они.

Мои проповеди

В последние три года своего служения мой отец Владимир проводил почти все дни при храме. Так как он уже боялся ездить на городском транспорте, то отец Федор присылал за ним машину, о подаче которой мы договаривались по телефону. Дня два-три пробудет мой батюшка дома, потом опять уедет в храм.

Я в те годы часто бывала в Лосиноостровской, после праздничных всенощных оставалась ночевать в уютной батюшкиной комнатке. Я ужинала вместе со всеми священниками, потом помогала убираться в столовой и кухне. Я не стеснялась, чувствовала себя едва ли не хозяйкой. Но батюшка мой этого очень стеснялся, боялся, что кто-то будет ревновать к моей деятельности. Я же пела за ранней обедней, читала часы, молитвы перед причастием.

В те годы голос мой ещё звучал, прихожане любили моё чтение. А после ранней обедни я шла в сторожку, где крестили. Это помещение мы с Валерой расписали большими картинами, которые висят на стенах там по сию пору.

За час до прихода священника я начинала беседу с теми, кто в этот день собирался креститься. Вокруг меня собиралось человек до двадцати, а то и больше. Я со скорбью видела, что эти люди не имеют ни малейшего понятия о Таинстве Крещения, не слышали о Символе веры, никогда ещё не держали в руках Евангелия. У многих было убеждение, что до крещения они не имели права входить в храм. Я начинала беседу с сотворения мира, с грехопадения — в общем, объясняла русскими словами Символ веры. Слова были написаны на огромном листе, около которого я становилась, на абзацы которого указывала. К радости нашей, не было ни одного случая, чтобы кто-то начал спорить или выразил недоверие. Мне всегда говорили: «Рассказывайте, мы верим во все, что от вас слышим».

Я указывала на картины святых мучеников, на картину Рождества Христова, на картину Крещения. Люди с жадностью ловили каждое моё слово, вопросов никто не задавал.

Мою вдохновенную речь прерывал священник, пришедший начинать крещение. Иногда он говорил: «Продолжайте, матушка, я вернусь минут через пятнадцать». Но после сорока минут проповеди силы меня оставляли. Я уступала место женщине, которая объясняла крещаемым, как раздеться, куда сложить обувь и т. д. Я в эти минуты отвечала на житейские вопросы, потому что духовных вопросов ни разу никто не задавал. Спрашивали о том, можно ли выпить (водки) в день крещения, сойдёт ли голубая рубашка вместо белой и т. п. Бывали случаи, что родители крестились вместе с детьми.

Вообще наплыв крещаемых в начале 90-х годов был необычайно велик, так что приходилось крестить поочерёдно две партии.

Когда заходили с улицы с младенцами, с которыми родители их гуляли во время моих бесед, от их детского крика поднимался такой шум, что едва были слышны слова священника. Меня ужасал этот гвалт, я всегда быстро уходила. Зимой я шла в комнату батюшки и спала на его постели, пока он служил позднюю обедню. Летом же, отдыхая в ограде храма на лавочке, я слышала такие речи от получивших крещение: «Кошмар какой-то! Душно, дети орут, священника не слышно. Я боялась упасть в обморок».

Да, было и такое. Как же жалко было мне свой русский народ, который в течение семидесяти лет был лишён слова Божьего! Теперь же, придя в храм, бедняжки не получали ни о чем святом никакого понятия, а только чувство усталости и ужаса от тесноты и суеты, в которой люди находились в течение часа, а то и двух. Их вели в храм, где причащали, воцерковляли, но никто не объяснял людям, что и к чему делалось. «Со страхом Божиим и верою приступите!» — раздавались слова священника. Но из-за крика детей, шума и говора мало кто слышал эти слова. А кто и слышал, тот не понимал их, потому что о Таинствах ещё ничего не знал. Но, видно, за терпение народа благодать Божия все же сходила на пришедших в храм.

Вот прошло уже лет семь, и нет больше такого наплыва некрещёных. А в церквях мы видим уже совсем другой народ. Старушек почти нет, а все дамы среднего возраста и очень много мужчин, чего лет десять назад почти не было. И церквей стало больше, в них нет уже ни давки, ни шума. Народ стоит благоговейно, нет уже хождения по храму. Зато детей стало много, по полчаса причащают одних ребятишек. Это ученики воскресных школ. Слава Тебе, Господи!

В эти же годы я начала свои проповеди в общеобразовательной школе Я попросила директора дать мне в начале учебного года слово на общешкольном собрании. Зал был полон. Я говорила о низком культурном уровне нашего народа, потерявшего веру и знание о духовном мире, о душе, о Боге. Я предлагала проводить лекции среди детей и родителей, просила дать мне зал и назначить часы встреч со слушателями. Все были согласны, и в сентябре месяце несколько раз собирался полный зал не только детей с родителями, но даже бабушек и учителей. Но стало рано темнеть. Люди приходили к шести, а уходили около восьми. Дети говорили, что родители просят их возвращаться домой засветло. Мы перенесли начало бесед на пять часов, но родители стали говорить, что не успевают к этому времени возвращаться с работы. Темнело все раньше и раньше, народу ко мне собиралось все меньше.

После каникул я перенесла свои беседы на четыре часа дня, приходила к детям в группы продлённого дня. Тут были одни малыши, но они слушали меня с большим вниманием. Я вскоре полюбила многих из этих ребятишек. Они ласкались ко мне, задавали вопросы, рассказывали о своих семьях. Какой же ужас, какой грех видели некоторые дети в своих домах (уже не говорю — семьях)! Семьи распадались, а малыши были свидетелями греха и разврата. А где грех, там и зло, и отсутствие любви и ласки. Поэтому дети ценили мою ласку, их чуткие сердца откликались на любовь. Я не требовала от них сидения за партами. Они стояли, лежали на столах, сидели на полу. Иной раз учительница «продлёнки» слушала мои рассказы, а иной раз она охотно уходила отдыхать, поручая мне своих подопечных. Приходили родители и бабушки детей, уводили одного за другим домой. Бывало так, что дети просили дать им дослушать мой рассказ, но взрослые всегда их торопили. Как жалко было малюток: ведь никто дома не давал им понятия о молитве, о вездеприсутствии Бога, о Его любви и Царствии. Но в моё сердце входили души этих детей, моя молитва к Богу шла уже и за них. И верю, что Господь этих детей не забудет, может, когда-нибудь и вспыхнет в их душах та искра веры, которая запала им в сердца на моих уроках.

А в жаркие летние дни, когда я жила в Гребневе, то тоже собирала народ, готовившийся к крещению. У отца Аркадия и отца Сергия в 90-е годы тоже было по субботам и воскресеньям по тридцать и более крестин. Ожидая окончания обедни, люди гуляли вокруг храмов.

Мои проповеди начались так. Однажды я увидела мальчика, который убегал и прятался от взрослых. Родители его ловили, уговаривали не сопротивляться и креститься. Солидные крёстные тоже уговаривали мальчика покориться, обещая ему велосипед и другие подарки. Но ребёнок плакал и упрямо вырывался из рук взрослых. Мне было жалко их всех, я подошла и сказала:

— Разрешите мне, пожалуйста, поговорить с Серёжей.

— Мы уже не первый раз его сюда приводим, да он не даётся нам, не можем его окрестить, — ответили мне.

— Пойдём, деточка, со мной, поговорим по душам, — ласково позвала я мальчугана.

Мы уселись с ним на травку вдали от народа, в тени кустов, чтобы нас никто не видел. Поглаживая ручки ребёнка, я стала рассказывать ему о блаженстве рая, о первых людях, о грехопадении, об обещании Бога вернуть людям потерянный рай. Потом я перешла к Христу, к Его чудесам, к Его любви, милосердию. Мальчик ничего не знал ни о крёстной смерти Спасителя, ни о Его Воскресении. Серёжа заслушался, успокоился, в его глазёнках загорелся живой интерес.

Тогда я спросила Серёжу:

— А хочешь ты быть в числе учеников Спасителя, в числе тех, кого Он любил, кого обещал взять в Своё Царство?

— Да, конечно, хочу, — ответил мальчик. — Пусть они купят мне книгу о Боге, я ведь уже умею читать!

Мы позвали родителей. Евангелие было тотчас же вручено Серёже, и он радостно побежал в храм, где уже готовились ко крещению.

Подобные случаи повторились. Но теперь уже родители и крёстные стали просить меня дать им возможность послушать беседу с их подростком.

— Ведь мы сами-то ничего не знаем, не можем детям объяснить, зачем им нужно крещение, — как бы извиняясь, говорили кумовья и родители.

— Тогда пойдёмте в зимнее здание храма, где будет происходить крещение, — говорила я.

Там стояло большое распятие, по стенам была великолепная живопись. По картинам из жизни Спасителя мне было легче познакомить слушателей с событиями из жизни Христа. Священники были мне благодарны за эти беседы. Отец Сергий как-то назвал меня «наш первый катехизатор».

Вот так и сбылись опять пророчества отца Митрофана: «И ты нужна будешь Церкви, проповедовать будешь».

В 47-м году этим словам не верилось, но вот в 89-м они сбылись.

Ампутация ноги батюшки

Отцу Владимиру было семьдесят четыре года, когда он служил на Пасху последний раз. В тот год и я присутствовала на ночной службе. Я не боялась, что утомлюсь и не выдержу Светлую пасхальную заутреню, потому что привыкла отдыхать в комнатке батюшки и чувствовала себя при храме как дома. Я видела, как торжественно шёл крёстный ход вокруг храма, с каким воодушевлением мой батюшка пел «Христос воскресе». Он шагал твёрдо, как будто ноги его не болели, а тенор моего отца Владимира звучал громко и ясно… «Не последняя ли это его Пасха?» — мелькнуло у меня в голове.

Когда батюшка заехал домой на Пасхальной неделе, то жаловался на нестерпимую боль в одной ноге.

— Это неспроста, — говорил он, — конец мне!

Я не обратила внимания на его слова и ответила:

— Ты давно страдаешь ногами...

Он уехал опять в храм и вернулся только после Радоницы. Тут он уже покачивался от боли; сидя на диване, разулся, стал разглядывать пальцы ноги. Наклониться ему было неудобно, он ничего не мог разглядеть. Тогда я сказала, включив яркий свет:

— Дай я погляжу. А что за чёрное пятно у тебя под ногтем?

— Оно у меня давно.

— Но из-под ногтя течёт гной! — заметила я.

Тут неожиданно пришёл хирург, которому я писала икону Спасителя. Мы попросили врача посмотреть больной палец. Врач сказал: «Дело серьёзное». Он научил нас делать ванночки, промывать пальцы, выписал лекарство. Но на другой день участковый врач не велел мочить ногу, а лишь присыпать болячку стрептоцидом. Кого слушать? Не помогло ни то, ни другое лечение, так как болезнь сидела под ногтем, куда лекарства не попадали. Надо было срочно отнять палец, под ногтем которого образовалась гангрена (чернота), но сделать это мы опоздали.

Только через две недели позвонил сын Серафим, спросил о нашем здоровье. «С папой плохо», — сказала я. Отец Сергий тут же приехал, забил тревогу. Батюшку положили в ту же самую кремлёвскую больницу, где он лежал три года назад после инсульта. Навещать больных там разрешалось только раз в неделю. По телефону сам батюшка говорить с нами не мог — он ведь не владел как следует речью. А врач нам говорил, что больному лучше, что его лечат всякими процедурами, в которых я ничего не понимала. А когда я при свидании с хирургом спросила:

— Почему же не отняли у батюшки больной палец? — то получила ответ:

— Поздно. Надо уж теперь всю ступню отнимать. И другие пальцы задеты.

Прошёл май, а в конце июня врачи сказали:

— Мы тут ног не отнимаем. Вашего больного надо перевезти в другую больницу, где есть гнойное отделение.

И привезли мне батюшку обратно домой, но уже слабым, измученным болезнью. Приехали сыновья, пособоровали нас обоих — меня заодно с батюшкой, потому что я была подавлена страданием своего милого супруга. Но боли у него прошли, он ни на что больше не жаловался, был духом бодр и весел. Видя свою страшную больную ногу, батюшка махал рукой, говоря: «Вон её!» Батюшка с неделю пробыл дома, ходил по квартире, но ни к чему не прикасался. Нерв уже омертвел, болезнь издавала жуткий запах «летучей гангрены».

Увезли отца Владимира в другую больницу, где врачи стали срочно готовить его к операции. Я дала телеграмму сыну Николаю, который отдыхал с семьёй в Крыму: «Если папа умрёт, то ты должен быть тут. Если выживет — то ты тоже нужен для ухода за ним». Коленька прервал свой отдых и вместе с семьёй прилетел накануне операции. Теперь они с отцом Сергием не отходили от папы. Сыновья сменяли друг друга, день и ночь выхаживали прооперированного отца. Батюшке отняли больную ногу до середины бедра. Федор был в эти дни в заграничной командировке, вернулся, когда отцу смерть уже не грозила. Его семья отдыхала в Гребневе, куда сыновья решили перевезти и отца Владимира. Батюшке подобрали костыли, приобрели заграничную коляску, в которой он скоро научился ездить. Мы все воскресли духом и усердно благодарили хирургов. Дай Бог им здоровья, ибо они были очень внимательны, старались и успешно сделали своё дело.

Конечно, все это лето все мы были в напряжённом состоянии, все усердно молились. И Господь услышал нас, продлил жизнь нашему отцу Владимиру ещё на целый год.

Молодые друзья

Батюшку водворили в Гребнево в начале августа. Первые дни вокруг нас щебетали весёлые внуки, но скоро все уехали готовиться к школе. Отпуск у сына, отца Сергия, кончался, наступала пора и ему возвращаться в Троице-Сергиеву Лавру, где он был на должности инспектора академии.

Я думала, что и меня с батюшкой отвезут домой, на московскую квартиру, но сын решил иначе. Он говорил мне:

— Папе здесь лучше. Мы вывозим его в коляске на воздух, он бывает в храме. Церковная служба — вся отрада его жизни. А в Москве он этого лишится. Мы с трудом вынесли его из машины, когда привезли в Гребнево. Кто же будет в дальнейшем усаживать папу в машину, потом затаскивать его обратно? Ведь сам он с одной ногой на такие движения не способен. А в Гребневе дедушка сможет всю зиму посещать храм. Тебе, мамочка, не придётся возить в кресле батюшку. Я привезу сюда семинаристов, которые будут поочерёдно около вас находиться. Они тебе, мамочка, и в магазин сходят, и мыть папу будут, и в хозяйстве помогут. Это будет их послушание, которое каждому из наших студентов полагается нести. Я уже собирал ребят и рассказал им, в каком положении находится мой родной старик-отец. Я спросил: «Кто из вас возьмётся помочь нам? Мне надо двоих ребят. Они должны будут через неделю ездить в Гребнево, семь дней ухаживать за больным, помогать по хозяйству, а заниматься будут по книгам, которые возьмут с собой. В селе рядом с домом есть храм, который они будут посещать, когда станут отвозить туда на кресле моего больного отца». Четверо из студентов сами выразили желание помогать нам. Я выбрал двоих, которых знаю уже не первый год. Они на днях сюда приедут и заменят меня.

Мне пришлось согласиться. Сынок мой, теперь уже архимандрит Сергий, был прав. Без церкви отец Владимир затосковал бы, а звон колоколов, торжественные службы, даже виды родного села и природы — все это радовало больного старичка.

Распаковала я узлы, стала готовиться к зимовью: мыть окна, заклеивать рамы и т. п. Грустно было мне сознавать, что в эту зиму я не встречусь с ребятками школ, которых я успела полюбить, не увижу и учительницу, дававшую мне возможность общения со школьниками, не увижу и заведующую библиотекой, с которой я подружилась. Но я решила: да будет воля Божия. Видно, для души моей надо побыть одной и в молчании.

Приехавшие в Гребнево семинаристы оказались весёлыми и трудолюбивыми ребятами. Я полюбила их, как своих родных внуков, старалась, как могла, скрасить их пребывание в нашем доме. Они привезли с собой тяжёлые саквояжи с книгами, которые в течение недели почти не открывали. Мальчики заботливо передавали один другому расписания подачи лекарств больному, рассказывали об указаниях врача, делились опытом обработки и перевязки ран. К всеобщему горю, в сентябре у отца Владимира заболела и левая нога, на которой появилась трофическая язва, перешедшая через десять месяцев опять в гангрену.

Осенью началось усердное лечение болезни. Отец Сергий прислал ещё одного студента из академии, имевшего высшее медицинское образование. Он сидел часами около капельницы, не выпуская, однако, из рук учебного пособия.

Настал канун праздника преподобного Сергия. Ребята вспомнили свою Лавру, вспомнили, как там торжественно отмечают память основателя этой исторической древней обители. Батюшке в тот день было так плохо, что никто не решился отойти от него. Тогда студенты стали дома, в своей большой комнате, совершать богослужение. Особенно умильно звучало пение акафиста преподобному. Я все слушала, стоя в коридоре, и убеждалась, что сердца этих юношей отданы Богу, что учение для них не только занятие, но путь, ведущий к Небесному Царству.

Наступили длинные тёмные осенние вечера. То ли болезнь, то ли последствия инсульта, то ли дождливая погода с бурей, с ветрами были причиной, но в те дни больной наш чувствовал себя хуже и много спал. Никто нас не навещал, только изредка муж и жена Покровские по вечерам к нам заходили. Они жили недалеко и были всегда единственными нашими друзьями в Гребневе. Только к ним я могла приносить новую интересную духовную литературу, только с ними мы все годы находили общий язык. В былые годы мы поддерживали связь ещё с родителями Николая Александровича, которые были учителями наших детей в средней школе. Тогда приходилось скрывать нашу дружбу, а Покровские прятали в нашем доме свои иконы из-за боязни обыска. Но настали другие времена. Старики Покровские перешли в иной мир, исповедав пред изумлёнными односельчанами свою православную веру: они присоединились к Церкви, принесли на исповеди покаяние и отошли в вечность, причастившись Святых Тайн.

А в конце 80-х годов дети Покровских (Коля с супругой Надей) уже смело пели в храме Гребнева, а внук Алёша в стихаре выходил на амвон со свечой.

Вот эти-то друзья и скрасили в ту зиму нашу провинциальную жизнь. Коля был всегда весел, хотя после инфаркта часто болел сердцем. Коля радовался каждому дню, принимая его как подарок от Господа. Своё оптимистическое настроение Коля старался передать моему батюшке, но это ему плохо удавалось. Старик улыбался, но молчал — говорить он не мог. Мне приходилось поддерживать разговор, и я пускалась в рассказы, вспоминая прошлые годы. Вот тогда-то Николай Александрович и подал мне мысль записать те картины юности, которые сохранились ещё в моей памяти. Сначала мне показалось это смешным: «Я нигде не бывала, никогда не работала, в жизни ни с кем не встречалась. Я знала только свою семью да хозяйство дома. Никому не будет интересна история моей замкнутой провинциальной жизни», — говорила я. Но через год, когда вслед за отцом Владимиром переселился в иной мир и Николай Александрович, слова его настойчиво продолжали звучать в моем сердце. Тогда я попробовала начать писать эту работу, дала почитать черновики друзьям. Мой труд одобрили. Я молюсь о том, чтобы имя Господа святилось в сердцах тех, кто будет пробегать эти строки, чтобы читатели прильнули душой к подножию Креста, ощутив всем естеством своим, как благ Господь и многомилостив.

В ясные морозные дни я любовалась деревьями и кустарником, покрытым инеем. Неудержимо тянуло писать красоту зимней природы. И я взялась за краски. Из-под моей кисти в ту зиму вышло несколько снежных пейзажей, а также небольших композиций на тему «Зимние грёзы». Я изображала детей, пришедших в лес за ёлочкой и поражённых удивительной картиной Рождества Христова, которую малыши представляли себе среди кустов, под ветвями ёлок, укутанных снегом. В причудливых снеговых буграх дети видели и овечек, и пастушков, и ясли с Младенцем. А над всем этим поднимался силуэт Богоматери, а над Ней — белые крылья парящих ангелов. Дети замерли от восторга, а на небе уже сияет звезда, вдали сельский храм и лес, солнечный розоватый закат озаряет окрестности.

Когда я такое изображаю, то душой переношусь на лоно природы, в доме меня будто нет. Необычайная тишина, царившая на улице в Гребневе зимой, тишина в доме; тишина сходила и на души наши, отражаясь в моем творчестве. Эти небольшие картины мои всем нравились, чему я, конечно, была рада. Поэтому я их к праздникам раздаривала нашим друзьям, оставляя себе лишь по одному образцу, которые повторяла в следующую зиму с некоторым изменением.

Но и иконы писала я в ту зиму: Владимирскую — два раза, дважды Иоанна Кронштадтского, Патриарха Тихона, митрополита Филарета (Дроздова).

Когда я сидела часами в своей комнате, а батюшка спал на первом этаже, то студенты могли спокойно заниматься. Длинный зимний вечер тянулся без конца, ребятам становилось скучно, особенно в те дни, когда они жили у нас по одному. То Алёша, то Слава заходили в мой кабинет, и у нас происходили длинные беседы. Алёша привёз в Гребнево гитару и старался забавлять меня своими песнями. Сначала я слушала их снисходительно, но чем более я их слушала, тем более они мне нравились. Многие из них соответствовали окружающей обстановке.

Стёкла в украшениях резных,
Замер под сугробами погост,
На верхушке стынущей сосны,
Птичками таится стайка звёзд...
Всё внимает Богу, не дыша...

Мягкий тенор Алешеньки нежно выводил слова. Мне было так отрадно слушать пение этого чистого юноши.

А со Славою я разбирала темы заданных ему сочинений. Этот юноша был робок и уверял меня, что не может писать ни проповедей, ни сочинений. Я вспомнила, как лет тридцать назад учила писать задания по истории музыки своего сына Серафима. Теперь я также брала в руки книги Славы, подчёркивала в них тексты, закладывала страницы, даже диктовала студенту предложения, связывавшие между собой абзацы. Самолюбие его наконец не выдержало, и он сказал:

— Я сам так могу...

— Наконец-то, — вздохнула я.

А то, бывало, придёт ко мне грустный и говорит:

— Не умею я выразить словами свои мысли.

Тогда я начинала задавать ему вопросы по теме, будто не соглашаясь, не понимая темы. С лавочка мне бойко объяснял, а я начинала с ним спорить. Он горячился, доказывал, а я с улыбкой говорила:

— Да я согласна с тобой. Я ведь только хотела послушать, как ты умеешь защищать своё мнение. Ты прекрасно говоришь! Вот теперь пойди и запиши сказанное тобою. Не бойся, сумеешь.

Приезжая через неделю, студент благодарил меня:

— А ведь я «пять» получил за проповедь!

Так дружно проводили мы с ребятами долгую зиму. Меня они слушали охотно, но о своём коротком прошлом рассказывать не любили. Несмотря на молодость (им было около двадцати лет), за плечами у них были годы тяжёлых переживаний детства. Господь призвал к вере этих ребят после шестнадцати лет, а до этого они жили без религии, следовательно, без любви, без понятий о нравственности. У одного из них мать была в разводе с мужем, другого воспитал отец, после суда с женой взявший себе двух сыновей. Вспоминая своё детство, я знала, как больно воспринимает душа ребёнка даже лёгкий раздор между родителями. А теперь, на старости лет, когда кругом неблагополучные семьи, я вижу израненные болью детские души. Тем детям, с которыми мне приходится общаться, я стараюсь лаской и любовью своею смягчить душевную боль. О, дети так чувствуют моё участие, их глазки быстро зажигаются ответным чувством расположения ко мне. Так было и со студентами-семинаристами. Мы стали с ними друзьями и, дай Бог, на долгие годы...

Последнее Рождество отца Владимира

К празднику Рождества Христова батюшка мой несколько окреп, хотя единственная нога его не заживала. Однако он не пропускал уже церковных богослужений. Студент одевал батюшку в рясу, скуфейку, поверх одежды его блистал священнический крест. Усадив батюшку в кресло на колёсах, студент вёз его до храма. Там он подзывал молодых людей, которые вчетвером поднимали кресло с батюшкой по высокой лестнице до притвора. Приходили всегда до начала богослужения, батюшку провозили на его излюбленное место — впереди, пред Гребневской иконой Богоматери. Прихожане спешили подойти к отцу Владимиру под благословение.

Прошло уже больше сорока лет с того времени, как отец Владимир начал служить в гребневском храме в сане дьякона. Те, кто помнили его в молодости, — или уже умерли, или состарились. Не более десяти человек было ещё в храме из тех, кто когда-то с горем и слезами горячо хлопотал о возвращении в Гребнево «своего» батюшки. Но и те вспоминали, что, когда их хлопоты ни к чему не привели, они с горя обратились за молитвенной помощью к старцу, которого считали прозорливым. Выслушав прихожан Гребнева, старец ответил тогда: «К вам вернётся ваш отец Владимир тогда, когда он не годен будет уже для службы в Москве».

Я все сорок лет старалась разгадать эти слова: «будет не годен». Или батюшка мой провинится чем-то пред советскими властями или пред своим духовным начальством (часто попавшие в немилость к тем или другим присылались служить к нам в Гребнево, но у нас они задерживались ненадолго)? Всё ж я не отгадала. Батюшка стал «не годен», оставшись без ноги, ибо с тех пор, конечно, не мог больше служить у престола. Но молиться со своим родным народом он ещё мог. И вот последний год своей жизни батюшка мой с любовью благословлял молодое поколение, появившееся в церкви после «перестройки». Дети и народ так и льнули к нему. Его ласковая улыбка, два-три нежных слова, произнесённых кротко и смиренно, — все это привлекало к нему людей. Они стали б советоваться с ним, стали бы приходить к батюшке, ища наставлений, но мне приходилось стоять невдалеке и беречь больного мужа от перегрузки. «Не спрашивайте батюшку ни о чем. Ему трудно отвечать, он частично парализован», — говорила я.

Семинаристы старались по окончании богослужения скорее доставить нашего больного домой, дать ему лекарства, уложить в постель. А любовь свою прихожане выражали тем, что приносили нам со своих огородов картофель, морковь, кабачки и т. п. Однако находились люди, которые все же «прорывались» к постели батюшки, чтобы излить перед ним свою душу. Сын наш Николай советовал отцу: «А ты говори всем: «Бог поможет», — пусть этим и удовлетворяются». Но иногда приходилось и мне садиться рядом с батюшкой, чтобы давать нужные советы вопрошавшим. Ведь за сорок пять лет у нас с батюшкой сложилось полное единомыслие. И вот, я говорила, а он молча кивал головой. Но я всегда старалась сократить время этого собеседования, так как у старика моего от мысленного напряжения поднималось давление, а мы берегли его от повторного инсульта.

На дни Святок сын наш, инспектор академии, распорядился жить у нас обоим студентам. У них были каникулы, а сынок мой, видимо, чувствовал, какая дополнительная нагрузка ждёт на этих святых днях его мамочку. О, я была этому распоряжению очень рада.

Уезжая до сочельника в академию, С лавочка мечтал о ёлочке. Мы с Алёшей решили его порадовать. Алёша принёс из лесу длинную ёлочку, которую мы поставили в комнате студентов. Нарядили мы её печеньем, фруктами, конфетами, прикрепили свечки. Когда Слава влетел в дом накануне сочельника, то радостно воскликнул:

— Ой, ёлочка! Я сразу уловил запах хвои.

Да, деревце оттаяло, сочилось смолою, и благоухание разливалось по всему дому.

— Для вас, мои милые, чтобы вы ощутили великий праздник, — сказала я.

Я пекла пироги, а ребята накупили вкусных гастрономических изделий, по которым соскучились, так как во время поста соблюдали строгое воздержание. Уж до чего изнурительно было им голодать «до звезды», особенно худощавому Славочке! Он был очень высок ростом, а ел всегда мало. Алёша же был сильным, коренастым молодым человеком. Он и в пост умел приготовить сам вкусные блюда, за которые после всякой трапезы никогда не забывал нас благодарить.

Мы знали, что разговляться к нам придёт несколько солдат, часть которых стояла недалеко. Эти ребята уже не раз заходили к нам в праздники после церковной службы. Среди них был один, который обратил к вере не одного товарища. Его звали Владимиром, он был из-под Белгорода. Этот Володя приготовил к крещению несколько своих товарищей, привёл их в наш храм, где они и крестились. Других ребят Володя подготовил к первой исповеди, к причастию.

Володя часто бывал у нас, так как мы всегда звали его с солдатами пообедать у нас и отдохнуть. Эти ребята были очень рады побыть в атмосфере семьи часок-другой, освободиться на время от своих сапог, ремней, поваляться на диване. Я давала солдатам смотреть картинки из Библии, что-нибудь им рассказывала. Они всегда молчали и быстро засыпали, так как были очень усталые. Мы будили их вовремя, стараясь, чтобы они попали в свой срок в казармы, давали ребятам с собой гостинцы.

В роте нашлись солдаты, которые, завидуя вернувшимся с праздника, тоже стали просить у начальства отпускать их по воскресеньям в храм. Они называли себя верующими и старались прильнуть к товарищам Володи. Не желая портить с ними отношений, Володя послал их за увольнительной запиской к офицеру. Но тот понял хитрость ребят и стал каждому поодиночке задавать вопросы: «А какой завтра праздник в церкви? Расскажи мне о нем. А какую молитву ты знаешь?»

Видя полное молчание солдата, офицер ему в увольнительной отказывал. Но подготовленные Володей могли хотя бы в нескольких словах объяснить своё отношение к религии и молитве. Тогда они получали документ и счастливые, в парадной форме, вовремя появлялись в храме. Вот эти-то ребята и приходили к нам как на Рождество, так и на Пасху вчетвером, а то и вшестером.

На Святках в полдень нас посетили и родные — отец Федор с Галей и детишками, конечно, не со всеми. Мы устроили стол на втором этаже, в комнате семинаристов, куда они носили посуду, угощения, а потом подняли туда (впервые) и дедушку. Все были рады видеть моего батюшку за праздничным столом, весёлого и неунывающего.

Я попросила Славу погулять с двумя детьми, покатать их на санках. Когда они вернулись, я спросила Любочку:

— Ну, как вы катались?

— Мы почти не катались, мы играли в «бандитиков».

— Во что? Что это за игра?

— Один крадёт санки, как будто он машину угоняет, прячет санки среди кустов на кладбище, а другие ищут их, потом ловят «бандитиков».

— Но ведь это грех — красть. Нельзя играть в грех, нельзя приучаться воровать.

— Но бедненькие у богатых могут брать. У тех ведь много, а у бедных ничего нет!

Слыша такие рассуждения пятилетнего ребёнка, мы со Славой улыбнулись, но все же сказали:

— Все равно чужое брать никогда нельзя, хоть у бедного, хоть у богатого: это грех.

Девочки смущённо опустили глазки:

— Но мы ведь только играли...

Я расцеловала внучку, сказав ей, что грех настолько противен Господу, что даже воображать себя на короткое время «бандитиками» не надо.

В тот же вечер наши гости уехали, и дом наш снова погрузился в тишину.

Наши беседы по вечерам

На Святках к семинаристам в гости приезжал кто-нибудь из их товарищей. К одному приезжала мать, к другому — отец. Гостей было много, и дел прибавлялось. Я уставала и иной раз говорила:

— Сил нет. Ребята, сами уж уберите посуду, а я пойду к себе наверх, отдохну.

Тут я наблюдала, как теория благочестия порой не соответствует привычкам, выработанным юношами, выросшими в атеистическом мире. Не служили им девизом слова, сказанные апостолом Павлом: «Все, что ни делаете, делайте, как для Господа, а не как для человеков» (Кол. 3, 23).

Спущусь я вниз (после отдыха на втором этаже) и вижу: посуда-то вымыта, но на полу лужи воды, помойные ведра стоят полные, в прихожей — грязь. Дедушка просит что-то, а молодёжь ушла гулять. Ну, я берусь сама за дела. Ребята возвращаются, одевают батюшку, увозят его в храм ко всенощной.

— А вы придёте? — спрашивают они.

— Нет, — отвечаю, — устала. Да и ужин надо сегодня приготовить на пятерых. Моё дело хозяйское.

Понемногу студенты стали приглядываться к хозяйству. Я их не винила, ведь у них не было в детстве христианских семей, в которых мать готовилась бы к праздникам за несколько дней, чтобы освободить от домашних дел часы, нужные для посещения храма. Вообще уклада православной семьи эти будущие священники не видели в детстве, христианская мораль не руководила окружающей их жизнью. Обман и ложь, к которым они привыкли, не пугали их, не внушали отвращения. Об этом говорили мне письма отца Сергия, привозимые студентами мне еженедельно от сына. Перечитывая их теперь, я сочувствую моему милому инспектору (в прошлом): как трудно было ему в семинарии бороться с воровством, обманом и другими пороками молодёжи! Ведь ему надо было не только выявить порок, но и внушить воспитаннику, что нравственная нечистоплотность несовместима с путём служения Церкви Христовой. Сын как-то написал мне: «Я присылаю к тебе, мамуля, самых лучших, а ты жалуешься… Но я надеюсь, что пребывание в нашей семье послужит на пользу этим ребятам».

Когда я увидела, что молодые люди ко мне расположены, то стала подолгу беседовать с ними. Это бывало только один на один, по вечерам, когда нам никто не мешал.

Я благодарила юношу за уход за моим старичком, ибо видела, как тщательно он промывает, смазывает и бинтует раны на больной ноге моего мужа. Я говорила: «Спасибо, дружок! Что бы мы без тебя делали? После этой зимы, проведённой вместе с вами, вы стали мне как родные. Век вас не забуду, всюду буду о вас молиться, чтобы снова встретиться нам в Царствии Отца нашего Небесного. «Ищите же прежде всего Царствия Божьего и правды Его», а земное благополучие приложится вам. Это я уже в своей жизни испытала и то же самое вижу на судьбе других, вручивших свою жизнь в руки Всемогущего. Не бойтесь ничего, кроме греха. Даже самый маленький грех омерзителен, потому что он отлучает душу от Бога. А я часто вижу, что вы не понимаете, что такое грех. Ложь, сознательное попрание голоса совести — это отлучает душу от благодати Божией. И в жизни нашей часто получается по словам Спасителя: отцеживаем комара, а поглощаем верблюда.

Вот ты запостился так, что уже еле держишься на ногах, ибо в сочельник не кушал до сумерек. Но если ты сляжешь, то кто повезёт в храм больного священника? Если,

вернувшись домой, ты свалишься от усталости, то кто же будет принимать гостей (солдат), отпущенных из казарм на считанные часы? Пища дана нам от Господа не для удовольствия, а для подкрепления тела. Вы, семинаристы, читали слова апостола: «Пища не отлучает нас от Бога». А вот ложь отлучает от Бога. Как можно подавать педагогу чужой труд (сочинение), выдавая его за свой? Это обман. И сам грешишь, и того товарища вводишь в грех, который из-за корыстолюбия написал за тебя сочинение. Он продал правду за деньги — это грех Иуды. Твой друг должен был бы сидеть рядом с тобой за партой, направлять ход твоих мыслей, помогать тебе строить предложения, но не писать за тебя. А когда вы вместе обманываете, грешите, то ни соблюдение постов, ни вычитывание правил не будет содействовать спасению ваших душ. Нет пред Богом маленького греха, но «капля дёгтя портит бочку меду». Один грех ведёт за собой и другие: кто-то вас осуждает, кто-то порицает. А я вас жалею: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Этого я вам желаю, мои дорогие».

Семинаристы слушали мои рассуждения, не обижались и исправлялись. Я и за внешним их поведением следила, говорила им:

— Голубчик, вот твой товарищ скользит по дому бесшумно, а ты, когда бежишь по лестнице, то от гула все трясётся.

— Бери у меня носовые платки, только не утирай нос рукавом.

Или:

— Неприлично почёсываться при каждом замешательстве, надо следить за своими руками.

Эти замечания ребятки учитывали и промахи свои старались не повторять. Они чувствовали мою любовь, мою заботу о них, ведь чужим по духу я не стала бы делать замечаний.

— Голубчик мой, — говорила я, — неужели между тобой и Богом стоит железный будильник? Спаситель так милостив, что покормил бы тебя, если уж ты не можешь терпеть. А стрелки часов мы крутим туда и сюда. У нас ещё среда, но в Сибири уже наступил четверг. Неужели надо смотреть на часы, прежде чем утолить свой голод?

У меня самой перед глазами всегда была любовь родной матери, любовь отца, мужа. Когда я в трудах и болезнях изнемогала, то думала так: «Если б рядом была моя мама и знала моё состояние, то она сказала бы мне: «Кушай, дочка, это — в подкрепление твоих сил, кушай с благодарностью Богу, без колебаний. Он Сам тебе посылает сию пищу». А ведь любовь Божия больше любви материнской! Стало быть, если мать даёт, то и Бог разрешает.

А муж-священник так советовал:

— Ты не прибегай сразу к лекарствам, к таблеткам, а поешь что посытнее — хоть яйцо, хоть творог. Уж какой для тебя пост, если сил нет? Ну, если пища не помогает, тогда уж за лекарства берись.

Таковы советы людей, исполненных любви Божией.

Епископ Антоний Сурожский пишет так: «Если не увидел человек Божественного огонька любви в глазах другого, с кем он в жизни общался, то откуда загореться в душе его Благодатному огню?» А в нашей жизни теперь встречается много, очень много людей, которые не встречали ни в детстве, ни в юности огня любви в среде, их окружавшей. И не загорелись их души. Бедняжки! Господи, «дай, да и аз, познав силу любви Твоей, буду провозвестником оной для братьев моих» (из акафиста пред святым причащением).

Последняя Пасха батюшки

Бегут недели Великого поста, приближается Пасха. Батюшка мой посещает храм, студенты продолжают его возить туда в кресле. Но единственная нога у отца Владимира не заживает, болезнь медленно продвигается вниз, к пальцам.

Отец Сергий борется за здоровье отца, часто присылает к нам третьего студента — Павла. Павел — с медицинским образованием, врач. Он ставит больному капельницу, не отходит от батюшки, часами сидит рядом с ним, не выпуская из рук учебной литературы. Душа его рвётся на святую Афонскую гору, где Павел мечтает принять монашество. Но его мать не в силах расстаться с единственным сыном, она не даёт ему своего благословения. Павел учился прекрасно. Академия возлагала на него большие надежды. Он был кроток, тих, добросовестен, любвеобилен, пунктуален. С этим юношей я не вела уже бесед, его не надо было наставлять, а лишь сдерживать его ревность ко спасению. Однако это не удалось ни матери, ни инспектору — архимандриту Сергию. Недели за две до Пасхи Павел исчез, убежал на Старый Афон (в Грецию).

Твори, Господь, Свою святую волю! Павел ещё вернётся (впоследствии) в родные края, ведь Русь так нуждается теперь в святых подвижниках, в иноках.

После пасхальной заутрени к нам домой опять пришёл чуть не целый взвод солдат. Ребята с аппетитом разговлялись, потом отсыпались, а проснувшись, доедали творожную пасху. Они говорили, что ничего вкуснее на свете не едали. Да, мамочка моя научила нас стряпать эту варёную пасху, которая долго не портится. В былые годы я даже посылала её в Литву, где служил в воинских частях наш Феденька. Теперь я была рада побаловать простодушных солдат, лишённых в частях радостей семейной жизни и праздников.

Ребята, прощаясь, подходили под благословение к больному батюшке, который счастлив был их видеть. Он понимал, что миновало время «застоя», что русская молодёжь потянулась к Церкви. Значит, не зря поддерживал он всю жизнь эту искру веры, которой суждено теперь разгораться. С этим чувством удовлетворения отец Владимир спокойно уходил из мира. Он это понимал и часто повторял слова: «Скоро, скоро… уже недолго… Бог благословит...» Много батюшка говорить не мог.

То ли нагрузки от посещения храма в дни Страстной недели и Пасхи, то ли перемена погоды, то ли гости — но батюшка начал таять с каждым днём. Он ослаб и все спал, спал. На боль в ноге он никому не жаловался, всем с улыбкой отвечал:

— Все хорошо!

Я его как-то спросила:

Неужели нога больше не болит? Он махнул рукой:

— Все время болит, но неужели каждому жаловаться?

В конце мая прилетели наши птички, наши милые внучата. Студенты уступили свою комнату, перебрались спать на террасу. В доме стало тесно и шумно, хотя дети с утра и до ночи гуляли на улице. А батюшку нам пришлось снова положить в больницу, но теперь уже — в ближайшую, во Фря-зино. Там ему выделили отдельную палату, где на второй койке неизменно спал дежурный семинарист. А так как Славе и Лёше хотелось побывать в каникулы у родных дома, то отец Сергий прислал нам ещё одного студента. Глубокие голубые глаза этого юноши искрились неподдельной любовью, я их никогда не забуду.

Я днём навещала батюшку, отдыхала в его палате, давая возможность Роману (имя изменено) погулять, поиграть около нашего дома с моими весёлыми внучатами. Батюшка рассказывал мне, как нежно и тщательно ухаживает за ним Роман, как молится рядом с ним: «Он думает, что я сплю, а я вижу: он всю ночь на коленях...»

Студенты знали о молитвенных подвигах товарища, думали, что Роман собирается быть монахом. Да все они, начитавшись духовных книг, мечтали о монашестве, о пустынных лесах и отшельнической жизни. А пока студенты весело играли с моими внуками, вызывая недоумение девочек:

— Что такое, — говорили они, — почему все семинаристы, как побывают у нас, так сразу в монастырь уйти захотят? Или они боятся шума большой семьи? Или наша вечная суматоха им не по нутру?

— Что вы, девочки, наоборот: мы видим через вашу семью, как радостна жизнь, когда люди живут с Богом, счастливо, — отвечали семинаристы. — Теперь нам, пожалуй, тоже захочется иметь семьи.

Осенью, вернувшись с родины, Роман привёз в Сергиев Посад молодую жену, с которой летом обвенчался.

Кончина отца Владимира

Несмотря на уход и лечение, батюшке день ото дня становилось все хуже и хуже. Воспаление дошло до пальцев ноги, теперь болезнь врачи стали называть гангреной. Стали готовиться к ампутации и второй ноги...

— Делайте, что хотите, — говорил батюшка, предчувствуя свой конец.

Но его тянуло в Москву, казалось, что он хотел что-то нам показать на своей квартире.

— Туда нужно мне, — говорил он, — хоть бы в день именин побывать там.

Говорить много он не мог, а мы боялись его везти куда-либо из-за его болезненного состояния. Он таял на глазах.

Вторую ногу отняли за четыре дня до праздника князя Владимира, то есть 24 июля. Следующий день после операции около батюшки дежурил Слава. Он сказал мне, что отец Владимир был удивлён, что в тот день его никто не навестил. Я знала, что больной наш очень слаб, а поэтому велела никого к нему не пускать. Даже сама боялась тревожить его сон, вызываемый большими дозами наркотиков.

Но 26-го с утра я навестила мужа, нашла его бодрым и весёлым. В тот же вечер к батюшке приехали священники из Л осинки, привезли гору фруктов, цветов и поздравляли отца Владимира с наступавшим днём его ангела. Охраняя больного от нервного переутомления, я старалась поскорее провожать посетителей, наказывала дежурному семинаристу Пете больше никого не впускать в палату, обеспечить батюшке покой.

На землю сошёл тихий, тёплый летний вечер. Солнце садилось, и жизнь отца Владимира догорала. Видя, что ему плохо, врачи увезли батюшку в палату реанимации. Туда посторонних не пускали. Семинарист вернулся домой, принёс дурные вести.

Утром в больницу поехал Слава. Он долго не возвращался, вследствие чего мы решили, что пока ничего нового нет. Но душа моя была неспокойна. Я не могла сесть со всеми за стол, пошла в кабинет батюшки и начала читать молитвы на исход души. В словах этих молитв душа обращается к Богоматери, вручая Её заступлению часы перехода в вечную жизнь. Первый раз я произносила эти священные слова, когда чувствовала близкую кончину моего папочки. Теперь я обращалась к Пресвятой Деве, прося Её позаботиться о душе моего отходившего в вечность супруга. Что можно было ещё сделать для страдавшего батюшки? Поручив Владычице нашу жизнь, тут же начинаешь чувствовать душевный покой, будто крепкую опору нашла моя скорбная душа.

Мы сидели и обедали, когда увидели в окно Славу, лицо которого было как никогда мрачно. Было ясно без слов: батюшка наш отошёл в вечность. Дрогнули сердца, полились слезы...

Умы наши охватили предстоящие заботы о похоронах. Вспомнили мы, что отец Владимир завтра именинник, что велел он себя отпевать в храме Адриана и Наталии, где прослужил сорок лет. Начали звонить по телефону, побежали на почту давать телеграммы. Мне пришлось по делам тут же ехать в Москву. А вернувшись, я узнала, что сын, отец Сергий, уже привёз в больницу гроб, уже облачил отца в одежды священника… Я была такая уставшая от хлопот, что не могла ни на что реагировать. Я спала на ходу, поэтому теперь ничего не могу припомнить. Знаю лишь, что все дивились тому, что в день своего ангела отец Владимир лежал в белом гробу посреди своего храма. Тут он в былые годы всегда так торжественно в эти часы справлял память святого князя Владимира.

Служили заупокойную всенощную. Духовенство в белых облачениях стояло в два ряда, по двенадцать священников справа и слева от гроба. Приехал и епископ, храм благоухал от ладана и множества цветов, раздавалось дивное пение.

А на следующее утро после длинного отпевания гроб с батюшкой привезли в Гребнево. Могилу вырыли за алтарём храма, где покоились мать, сестра, бабушка и тётки отца Владимира. Там в былые годы мы любили с батюшкой собирать весной ландыши, незабудки и другие цветы.

Вот уже годы прошли, а тропинка к могилке батюшки не зарастает. Народ постоянно идёт, сажает цветы на холмик, зажигает свечи. Все верят, что отец Владимир в Небесном Царствии продолжает молиться за своих духовных детей, как привык он предстоять за них пред Богом в земной жизни.

Как Господь открыл глаза девушке

Я была очень благодарна сыну (отцу Сергию), что он оставил студентов жить со мной до окончания каникул. Ребята помогли мне привести в порядок дом и квартиру в Москве, так как все дела по хозяйству я запустила. Не до чистоты было в дни болезни батюшки!

Прибравшись, мне захотелось «проветриться», то есть сменить на время привычную обстановку. Я давно мечтала увидеть Оптину пустынь, теперь все родные одобрили мою поездку. Студент Славочка взялся меня провожать.

Паломничество наше прошло благополучно, но сильного впечатления на нас не произвело. Мы осматривали храмы, посещали достопримечательные места, молились на богослужениях, обедали в столовой, ночевали в гостиницах. Отдыхая на берегу речки под тенью деревьев, мы со Славочкой долго беседовали. Юноша открывал мне свои мечты о будущем, с обидой и горечью рассказывал о постигших его неудачах в прошлые годы. Планы его были ещё очень неопределенны. Я говорила ему:

— Уж если ты, голубчик, вручил свою жизнь в руки Всевышнего, то положись на Него. Господь из внешних обстоятельств открывает нам Свою волю. Бывает так, что человек задумает одно, но совершенно неожиданно принимает другое решение. Бог вдруг как бы открывает глаза тому, кто отдал на служение Ему свою жизнь.

Мать моя с детских лет любила Господа, старалась исполнять Его волю, молилась. А будучи уже студенткой, она увлеклась молодым человеком, который тоже учился в вузе и своим поведением производил на всех приятное впечатление. Зоечка часто виделась с этим студентом, знакомые уже считали их в будущем «отличной парой». Юношу звали Виктором, он был из обеспеченной семьи, которой Зоечка нравилась.

Однажды в тёплый летний день Зоя сидела за чайным столом в гостях у Виктора. Тут были и сестры Виктора, и мать, и другие молодые люди. Общество было весёлое, шутили, смеялись. Вдруг раздался стук в калитку сада. Зоя увидела у заборчика нищего старика, просившего подаяние. Разговор молодёжи прервался, гости в замешательстве смотрели на стол, ища глазами то, что можно было б дать бедняку. Тут Виктор позвал собаку и напустил её на нищего. Старик в испуге шарахнулся от калитки и быстро зашагал прочь, Зоечка была до глубины души возмущена поступком Виктора. Она тут же встала из-за стола, резко сказала всем «до свидания» и спустилась с террасы в сад.

— Куда вы? Что случилось? Мы пошутили, — раздались ей вслед голоса хозяев.

Мама моя, рассказывая этот эпизод, сказала:

— Я ушла быстро и не оглянулась. В этот момент мне стало ясно, что с Виктором мне встречаться больше не следует...

Так быстро и неожиданно Господь изменил намерение моей мамы, ибо сердце её всегда искало прежде всего исполнения воли Божией.

А когда мама познакомилась с моим отцом (Николаем Евграфовичем), она подарила будущему жениху сувенир с надписью: «Пойдём за Ним, умрём с Ним». Сердца обоих были отданы Богу.


Людмила
Людмила
Захар
17 лет
Серафим
10 лет
Самара
302290

Комментарии

Пожалуйста, будьте вежливы и доброжелательны к другим мамам и соблюдайте
правила сообщества