Под кровом Всевышнего ( Соколова Наталия Николаевна)-17

Возвращение к живописи

Отошёл ко Господу мой дорогой отец, но я чувствовала снова его заботу обо мне, его любовь. Я, конечно, молилась за его душу, хотя умом ясно сознавала, что он в чертогах райских.

Я стала опять прибегать к его помощи, обращалась к папе, как при его жизни, простыми словами беседуя с ним. После операции (в 68-м году) я около десяти лет страдала мочекаменной болезнью. Каждые два-три месяца бывали болезненные приступы. Тогда я лежала по неделе и больше, меняя грелки на животе, опускаясь в горячие ванны, принимая лекарство, растворяющее песок в почках. Однажды друзья порекомендовали мне пить настой «японского грибка», научили, как с ним обращаться. Это была великая милость Божия, посланная мне по молитвам моего родного папочки. Я поняла это после следующего сна.

Вижу я себя в нашей маленькой прихожей, окружённой внуками. Я собираюсь с детьми на улицу, обуваю, одеваю малышей, завязываю шарфы, натягиваю на их ручонки варежки. Рядом стоят саночки и большой деревянный крест, похожий на могильный, из светлого дуба. Как мне все вместе захватить? Я знаю, что это мой крест, который мне надо взять и нести. Я держу саночки, беру за руку ребёнка, двоим детям велю идти за мной, а крест берет мой отец и идёт с ним к двери.

— Папа, это мой крест, — говорю я. — Я должна его сама нести.

— Но пока у тебя на руках внуки, я понесу твой крест, — говорит отец и выходит на лестничную площадку.

Он вызывает лифт и входит в него, я не успеваю его догнать, так как веду малышей. От волнения я просыпаюсь. Открываю глаза с мыслью, что отец унёс мой крест, теперь мне будет легче справиться с детьми...

В те месяцы я продолжала понемногу пить настой грибка, хотя болезнь моя как в воду канула. Больше приступы не повторялись двадцать лет. Уже лет десять я гриб не пью, забываю. Но я ухаживаю за грибком, потому что он помог (теперь по моему совету) многим больным. Вот так я почувствовала заботу обо мне моего папочки.

Но и ещё одна милость Божия сошла ко мне в последние годы: Господь вернул меня к живописи, к творческой деятельности. Произошло это так. Ремонтными работами после пожара в Гребневе, а именно промывкой живописи, руководил художник Витошнов Валерий. Целая бригада людей поднималась по лесам, восстанавливала живопись, рабочие тут и там сновали в ограде храма. Там же летом гуляла и я с внуками, которые любили копаться в свежем песке.

Однажды наше внимание привлёк ёжик, прятавшийся в кустах парка. Мальчик (лет пяти) звал своего отца, прося у него молока для ёжика. Подошёл Валерий, и мы с ним познакомились. В следующие дни мы останавливались около больших икон, которые Валера реставрировал, вынося на улицу. Я не стерпела, увидев палитру с красками, обратилась к Валере с просьбой:

— Дайте мне на несколько минут ваши кисти и палитру, дайте вспомнить свою молодость!

Валера охотно протянул мне просимое, и я начала покрывать слоем краски ноги святого Феодора на иконе, потом пейзаж морского берега. Валера одобрял меня, приглашал работать с собою. Я с усмешкой показывала на троих внучат, окружавших меня постоянно: «Какая при них возможна работа?» Однако Валера снабдил меня всем необходимым для живописи и призывал не падать духом и начинать снова писать.

— Ведь и у вас бывают свободные часы, — говорил он. -А у внучат есть родители, они дают вам по временам отдохнуть. Детей своих вы вырастили, так возвращайтесь к живописи, толк получится. А внучат никогда не вырастите, этого момента нечего ждать: одни внуки подрастут, других вам народят. Нет, вы пишите, понемногу втянетесь...

Валера видел мою тоску по живописи, видел, что я с завистью смотрю на его труд. И Валера вселил в меня уверенность в возможность снова овладеть искусством… Ведь

я уже тридцать пять лет серьёзно не работала! Но этюдник у меня уже был свой, новый, вот откуда.

Художники

У моего отца Владимира в храме был очередной ремонт, промывали живопись и расписывали потолки. Храм в Лосинке не древний, построен в 1918 году. До революции его стены расписать не успели, а потом было не до красоты. Так мой батюшка, став настоятелем, решил покрыть росписью все, что требуется. Работал над этим не один год художник Грачёв Леонид. Батюшка с ним познакомился, узнал, что Леонид окончил Строгановский институт. Батюшка спросил как-то у меня:

— Ты не знала Грачёва Леню? Он учился в те же годы, что и ты.

— Как же не знать! Вместе учились! У бедного мальчика только одна левая рука писала, а на правой был перебит снарядом нерв. Грачёв с фронта вернулся, много горя хлебнул. И на лице у Леонида был шрам.

Грачёв отличался изяществом манер и в живописи, и в рисунке. Его работы отличались от всех — выполнялись со вкусом, тонко, тщательно и красиво, оценивались всегда на «пять». Когда я просматривала работы студентов, то задавала себе вопрос: кто из наших товарищей сможет впоследствии стать иконописцем? Какая-то грубость, неряшливость, недобросовестность сквозит в большинстве работ… Нет, кроме Грачёва, никто не сможет изобразить святость на полотне.

И вот теперь я узнаю, что Леонид расписывает алтари и стены храма! Слава Тебе, Господи!

— Да, — сказал Володя, — Леонид и по сию пору работает одной левой рукой. Но у него все прекрасно получается, мы им очень довольны. Что ж, передать ему привет от тебя?

— Передай привет от Наташи Пестовой, скажи Леониду, что я ушла из Строгановки, потому что стала твоей женой.

Староста храма Вера Михайловна, которая была всегда в прекрасных отношениях с моим отцом Владимиром, рас-

сказала мне при встрече: «Мы с батюшкой подошли к художнику и спросили: «Вы помните студентку Наташу Пёстову?» — «Да, — отвечал задумчиво Грачёв, — была такая… Но она не доучилась, весьма загадочно вдруг ушла из института...» — «Она часто бывает в нашем храме, любуется вашими работами, — продолжала Вера Михайловна, — а рядом с вами стоит её муж, из-за которого Наташе пришлось расстаться с институтом». Леонид вздрогнул, опустил палитру, почему-то покраснел и смутился: «Вы — муж её? — растерянно спросил он. — Ну, я понял теперь… Ради отца Владимира можно было бросить институт»».

Вера Михайловна донимала меня вопросами: «Почему Леонид так взволновался?» Пришлось мне ей все объяснить. Все звали его Лео. Он заглядывался на меня. На занятиях в мастерских он часто стоял за своей работой близко от меня и весело напевал: «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки, а девушки — потом...»

И вот теперь, через двадцать пять лет, Лео вспомнил свою молодость, свои первые неясные чувства… Однажды нас, студентов, в июне послали на практику в Останкинский дворец. Мы быстро обошли все залы, замёрзли. Дворец не топился всю зиму, температура в комнатах держалась около нуля, а на улице на весеннем солнце было плюс двадцать восемь. Все студенты были одеты по-летнему, а на мне была соломенная шляпка, так как я не выносила солнечных лучей, я была брюнетка. Мы грелись, обходя парк Останкино, разглядывали скульптуры, любовались весенними пейзажами у пруда. Учителей с нами не было, мы должны были сами найти себе работу. Я села в тени под деревьями, достала акварельные краски. Метрах в двух от меня расположился Леонид. Он не работал, сидел и болтал, о чем — не помню.

Студенты разбрелись кто куда. К нам подошёл товарищ Лео — Виктор. Он был без ноги, ходил на протезе без палки. В двадцать три года Виктор стал седым после боев под Сталинградом. И талант же у него был! Виктор лучшим учеником считался, писал и рисовал здорово.

— Ты что тут делаешь? — спросил Витя у Лео.

— Наташу стерегу, — был ответ, — я влюбился в её шляпу, не могу отойти...

— Возьми, полюбуйся на соломку и цветы, — говорила я, подавая Леониду свой головной убор.

Мне было весело, мы оба смеялись. Я тогда ещё не встретила своего Володю, «стрелы Амура» летели мимо и не касались сердца.

И вот через двадцать лет я приехала в храм к мужу и встретила снова Леонида. Из худенького мальчика он превратился в грузного, солидного мужчину. К сожалению, он здорово пил, и это отразилось на всем его облике. Он вскоре умер от опьянения. Но Церковь молится за своего «украсителя». Я тоже вспоминаю о Леониде перед Господом, когда восторгаюсь живописной росписью храма моей святой — мученицы Наталии и мученика Адриана, супруга её.

Леонид прислал через Володю мне в подарок новенький этюдник, который служит мне уже тридцать лет. И как же я жалею, что не смогла в студенческие годы поставить Леонида на путь спасения, привести его к Церкви! А ведь он на семинаре по марксизму сказал:

— Я крещёный. У меня бабушка верующая, с ней бы вы, атеисты, не могли бы спорить, не то что с нами — мы ничего не знаем.

Видно, за молитвы бабушки Господь сподобил Леонида расписывать храмы и тем получить молитвы Церкви за свою душу.

И для меня воскресли вновь...

… и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь.

Когда наступила осень, семья отца Николая уехала из Гребнева в Москву. Я стала, как и в прошлые годы, искать Жильцов на зиму в наш дом, так как он всю зиму топился,

а огонь оставлять в жилом доме всегда опасно. Летом художник Валера ютился с женой и двумя детьми где-то в сторожке при храме, его помощники ночевали в холодных сараях; но к зиме всем потребовалось тёплое помещение. Тогда я предложила Валере поселиться в нашем доме. Он охотно согласился и разместился со своими красками и банками на первом этаже, в нашей бывшей столовой. А большая верхняя комната в три окна стала моей мастерской. Валера приносил мне от храма огромные листы оцинкованного железа, набитого на деревянные рамы. На этих листах я писала большие картины, которые и по сей день украшают ограду храма.

Валера был мне и учителем, и помощником, и другом. Он доставал мне и кисти, и растворители, и краски, и лаки. Ведь я училась в Строгановке в войну, когда страна была разорена, в магазинах ничего не было. Для работ маслом у нас в 46-м и 47-м годах только и было подсолнечное масло да керосин для мытья кистей. А в 80-е годы появились даже

новые красители, названий которых я прежде не слышала. Не отблагодарить мне никогда Валеру за его участие ко мне! Он не только указывал мне на ошибки в рисунке, но даже и не отказывался позировать. Надев монашескую рясу, он стоял на коленях, держа в руках меч и изображая воинов Пересвета и Ослябю, просящих благословение у преподобного Сергия. Особенно трудно давались мне кисти рук. Руки преподобного Сергия, руки святого Димитрия Донского и руки его стремянного были нарисованы мною сначала карандашом, когда позировал мне Валерушка. Чем я могла его отблагодарить? Готовила обед, варила каши, убиралась, подбирала для Валеры подходящую духовную литературу. Я старалась поставить Валеру на путь служения не только искусству, но и Господу Богу.

Отдыхая от работы, мы с Валерой тихо, мирно беседовали. Сам он был из семьи старообрядцев, поэтому благодать Божию он имел в себе от родителей. Но, на горе своё, он был женат на некрещёной, близость к которой тормозила духовный рост Валеры. Он любил её. Ниночка его была очень мила, но, к сожалению, оставалась вне Церкви.

Я приезжала в Гребнево часто, оставалась там на два-три дня. Отец Владимир мой в эти дни жил при своём храме в Лосинке, мы договаривались с ним о днях наших встреч. Так сбылось пророчество отца Митрофана о днях моей старости: «Вы будете больше всего жить порознь, потому что оба вы нужны будете Церкви, но смотрите, не покидайте друг друга до времени...»

Сноха моя Светлана кончила работать в оркестре детского театра, сама стала управляться с хозяйством, так что у меня свободного времени появилось много.

Когда в Гребневе работы Валеры и мои окончились, мы продолжили с ним знакомство. Мы вместе с ним расписали картинами и иконами на полотнах крестильную при храме, где настоятелем был тогда мой батюшка. Потом я писала большие иконы на кусках оргалита, который мне привозил Валера. В Москве тогда храмы ещё не восстанавливались, но под Киевом строился заново небольшой храм. Туда моя дочь Катя помогала мне доставлять иконы.

Итак, уже больше пятнадцати лет, как я наслаждаюсь живописью. Это не только мой труд, это отрада, это общение с Богом. Бывают недели, месяцы, когда я не пишу из-за внешних обстоятельств жизни. В эти тяжёлые дни, полные суеты, скорби, нервного напряжения, я не могу внутренне сосредоточиться, поэтому тогда и творчества не может быть: одни заботы кругом, каждый час на счёту, а главное — люди кругом, дети и внуки, требующие ежеминутного внимания. Но минует тёмная туча, воцарится вокруг меня тишина… Ой, как хорошо станет! Не взяться ли опять за кисти, не мальнуть ли снова во славу Божию? И снова, испросив сил у Господа, снова с Ним и за палитрой. «Каждый мазок, каждый тон — руководи моей рукой, мой милый ангел хранитель», — прошу я во время труда. А потом, по прошествии времени, глядя на свой труд, я сознаю ясно: нет, так бы мне не написать… Не сама я писала!

Когда я вижу, как охнет человек, впервые взглянув на мой труд, как благодать Божия озарит его лицо, то я счастлива: Господь сподобил человека хоть на миг почувствовать красоту Божию, Его милосердие, Его любовь. О, это даётся не каждому зрителю. Иные люди или глядят равнодушно, или вовсе не видят ни моих икон, ни картин. У них будто глаза закрыты, хотя сами-то они и глубоко верующие, православные. А другой и нецерковный человек, случайно взглянувший, говорит: «Ох, век бы я не ушёл от этих священных изображений. Так и сидел бы тут перед ними. Так хорошо становится на душе...»

Я не раз слышала, что взгляд святых на моих иконах — как живой: и у Младенца Христа, и у Богоматери, и у святых. А сюжеты и выражения ликов как бы сами говорят о названии той или иной иконы, то есть полностью соответствуют задуманной композиции и духовному содержанию. Да я же об этом молилась и просила, вот оно так и стало. Один благочестивый епископ сказал, увидев мой «Нерукотворный образ»: «Я всю службу не мог оторвать глаз от образа Христа». А простая прихожанка в разговоре со мной поведала: «Я в этот храм езжу издалека, чтобы видеть написанный вами образ, сердце открывается для молитвы к Спасителю».

Нередко бывает, когда человек с нечистой совестью, приходящий в церковь, смущается или боится прямо смотреть на святые изображения, так как через святых Сам Господь смотрит на бренную душу грешника.

Я замечала одну странность, происходящую с моими иконами. С истечением лет некоторые люди стремятся освободиться от моих работ, убирают их с глаз, прячут по углам, совсем уносят из храмов, ссылаясь на то, что «не наш стиль». Хотя другие иконы живописного стиля остаются в церквях. Но они не глядят с любовью, а от их чёрствого взгляда делается больно, хочется сказать: «Разве мог смотреть так Тот, Кто кроток был и смирен сердцем? Разве мог быть таким страшным Тот, про Кого написано в Священном Писании: «Ты прекраснее всех сынов человеческих!» Вот зачастую такую иконопись размещают перед глазами молящихся, а мои живые образы отстраняют, убирают...

Нередко мне приходится передавать иконы из одного храма (где их сняли) в другой, где их с радостью принимают. «Значит, там, в другом месте, захотел Господь взглянуть в души детей Своих через мои иконы», — решаю я и утешаюсь тем, что все происходит по Его святой воле.

Востребованность моей работы даёт мне новые силы к живописи, потому что сил уже почти нет, мне за семьдесят лет.

Вновь и вновь беру я в руки палитру и с молитвой погружаюсь в работу, ищу, пробую, подбираю цвета, жду каждого солнечного луча, чтобы он, ярко засияв, высветил истинную композицию красок на очередном полотне. Слегка огорчаюсь, если некоторые изображения у меня долго с картины «не смотрят»… Тогда я молюсь, прошу, добиваюсь. И Бог исполняет желания благие, взгляд Девы Марии становится живой. Что же мне тогда делать? Я уже не могу отдать эту икону! Со слезами целую её, не могу расстаться с ней. Приходится писать ещё одну такую же. Но она выходит уже другая. Её надо отдать. И вот вся моя комнатка завешена, и мне со святыми образами так хорошо. Никуда не манит, даже в Святую Землю Палестины. Что отлучит нас от любви Божией?

Однако блаженство наше не в этом мире. А тут бывают такие обстоятельства, что следует забыть себя, своё блаженство с Богом, идти смело на зов апостола: «Пойдём за Ним, умрём с Ним».

Священники отец Иван Зайцев, отец Аркадий

Когда арестовали отца Димитрия Дудко, священников в Гребневе все равно продолжали менять довольно часто. Настоятелем шесть лет был отец Иван Зайцев, который усердно занимался реставрацией погоревшего зимнего храма. Его поддерживала староста Мария Петровна, ещё не старая и энергичная хозяйка. Она пригласила руководить хором нашу дочь Любовь Владимировну, чему мы все были очень рады. Любочка была уже замужем, её супруг, отец Николай Важнов, служил в Москве. Летом их семья отдыхала в Гребневе, храм был рядом. Ну а в зимнее время в нашем теплом доме вполне могли размещаться на ночлег певчие Любиного хора, приезжавшие издалека. О, это была для меня большая радость — видеть, что и милая дочка моя встала на путь служения Православной Церкви. Я помогала ей тем, что готовила ужины, стелила постели певчим, располагаясь к ним сердцем, как к своим детям. Дома проводились спевки, обсуждались дела, казалось, что вновь зародилась христианская община...

Народ был молодой, весёлый, многие только шли ещё к церковной жизни. Особенно сплотились все Христовой любовью, когда вторым священником стал (ныне здравствующий) многоуважаемый отец Аркадий Ш. Но до него около года был отец Георгий, потом молодой, но строгий отец Михаил. Оба эти священника уже говорили прекрасные проповеди, особенно горячими были слова отца Михаила. Это подняло дух прихожан, снова в храме стала появляться молодёжь. Вечером, когда отец Михаил выходил из церкви, у храма стояла целая очередь желающих задать ему вопрос. В храме на индивидуальную исповедь народ стоял преимущественно к отцу Михаилу. Эти два положения беспокоили ревнивую душу отца Ивана. Ведь он служил в Гребневе давно, он сделал ремонт, а народ предпочитает обращаться не к нему, а к новому, молодому по возрасту отцу Михаилу. Так или иначе, но и отца Михаила у нас забрали! Опять был нанесён удар по душам прихожан… Но тут прислали отца Аркадия.

С первого взгляда нам показалось, что ревность отца Ивана теперь остынет. Небольшого роста, невзрачный с первого взгляда, отец Аркадий вызывал чувство жалости. Однако впечатление наше изменилось, когда мы услышали истовое служение сильного голоса отца Аркадия, проникновенные слова его проповеди. А взгляд его глубоких глаз окончательно покорил сердца прихожан. В общем, отца Аркадия мы все полюбили очень быстро и перестали скорбеть об отце Михаиле. И все новый и новый народ стал наполнять наш храм, появилось много молодёжи, которая повсюду следовала за отцом Аркадием, пользовалась каждой минутой, чтобы встретиться с ним, поступала в жизни по его совету. Многие тогда тут крестились, часто исповедовались индивидуально, часто причащались. Мы этот вновь обращённый народ из Фрязина так и стали звать — «аркадиевским».

Летом появилась и семья отца Аркадия, состоявшая из милой, культурной, любвеобильной матушки и четырёх очаровательных девочек. Мои снохи и внучки быстро сблизились с этой компанией. Снова в церковной ограде закипела молодая жизнь, как в былые времена: там висели качели, тут прыгал мяч, среди высокой травы пестрели платьица детей, собиравших полевые цветы.

Кажется, следовало бы радоваться звукам молодой жизни… Но было не так. Если отец Иван косо смотрел на отца Михаила за то, что около того не было постоянно жены, то теперь стаи наших детей тоже не были ему по нутру. Когда отец Иван вечером шёл к себе в сторожку, ему никто не преграждал путь. А отца Аркадия всегда окружала толпа, не дававшая в течение часа дойти до дому.

Не хватило терпения у бедного больного старика. Сердце у него было слабое, операция следовала за операцией. Никто им не пренебрегал, все его слушали с уважением. Но проповеди отца Ивана были подобны ответу школьника, который не смеет от страха поднять глаза и монотонно, без чувства, говорит заученную речь. А отец Аркадий то обрушится на своих прихожан, как любящий отец возмущается поведением своих детей, то не спеша, внушительно приведёт пример из жизни святого. В общем, отец Аркадий говорил от горячего сердца, воспитывая и вразумляя своих духовных детей. Чувствовалось, что отец о них переживает, скорбит, желает им исправиться. Его проповедь иногда напоминала беседу отца с непокорным ребёнком. Вот эта любовь отцовская и подняла наш приход, притянула к храму многих атеистов, заставила биться теплом холодные сердца.

«Бунт» в храме

Подходил к концу Великий пост. Отец Иван Зайцев поехал в епархию вместе со старостой. Епископ их принял, прочёл их прошение. Мне неизвестен текст, но результат этого дела был для всех неожиданным: отец Иван был переведён в Пушкино, где он проживал, а на его место настоятелем к нам в Гребнево был прислан отец Сергий К. Вероятно, духовное начальство поняло, что отец Иван не может ни с кем ужиться, а потому его перевели на приход, где стал служить он один. Но какое недовольство, какой бунт вызвало это постановление. Особенно возмущалась староста Мария Петровна. Её поддержали те старушки, которые вместе с ней стояли у ящика и заведовали хозяйством храма. Снова поехали в Москву к архиерею, но их хлопоты были безуспешны — отца Ивана им не вернули. Тогда старушки объявили: «Мы все уходим со своих должностей!» Отказались работать и уборщицы, и сторожа, и казначей, и староста — в общем, все за исключением истопника. Тот был человеком благоразумным, понял, что нельзя прекращать топку храма, так как были ещё весенние заморозки.

Однажды вечером к нам в Отрадное, где мы мирно доживали с батюшкой свой век, пожаловал отец Аркадий Ш. Мой батюшка искренне любил этого скромного, милого священника, поэтому был очень рад его посещению.

— Ну, как дела, что у вас нового? — расспрашивал мой муж, расцеловавшись по-братски с отцом Аркадием.

Мы услышали следующее:

— Не знаю, что делать! Все ушли: нет ни алтарника, ни псаломщика, даже с левого клироса все певчие убежали. Некому печь просфоры, некому храм отпереть, некому лампады зажечь. Мне старушки сказали, что вернутся к своим должностям только в том случае, если вернут настоятеля отца Ивана. Я был у архиерея, он велел не прекращать служб, но поставить на должности других людей. Кого? Я ещё плохо знаю своих прихожан. Помогите мне, вы люди местные...

От огорчения отец Аркадий чуть не плакал.

Отец Владимир утешал батюшку, говорил, что необходимо сделать собрание «двадцатки» (так называется правление церкви). Отец Аркадий подтвердил его слова, сказав, что такого же мнения держится и епископ, у которого отец Аркадий уже был на приёме. Владыка Григорий обещался даже сам приехать на собрание прихожан, чтобы в его присутствии была утверждена новая двадцатка и переданы все дела и документы новому старосте.

— Но кому? Где взять старосту? — спрашивал отец Аркадий и вдруг обратился ко мне. — Матушка! Возьмите на себя эту должность!

Как гром среди ясного дня прозвучали надо мной слова милого, кроткого отца Аркадия. Я ахнула и засмеялась, муж махнул на меня рукой: «Куда ей!»

— Батюшка, — обратилась я к отцу Аркадию, — я всей душой сочувствую вам. Мы найдём старосту для храма, у меня есть на примете энергичный молодой прихожанин. Тут нужен сильный, умный человек, а я ведь никогда нигде не работала, никаких законов и порядков не ведаю, да и болею часто. А Григорий П. сейчас без работы, он будет счастлив постараться для церкви. Мы его знаем, он нам сродни.

— Тогда я вас попрошу прийти на собрание и выдвинуть его кандидатуру, — сказал отец Аркадий.

Это я обещала.

Владыка Григорий не замедлил приехать. Народ был заранее оповещён, собралось больше сотни прихожан. Начали короткой молитвой. Потом поставили рядами скамейки, уселись лицом к алтарю. Пред нами сел епископ, рядом с ним за столом писал протокол собрания отец дьякон. Справа, прижавшись спиной к стене, сидела целая полоса старушек, ушедших по собственной воле. Владыка опросил каждую из них:

— Староста церкви, вы будете продолжать работать с новым настоятелем?

— Нет!

— Казначей церкви, а вы как?

— Ухожу.

— Алтарницы? — ответ один:

— Ухожу.

— Сторож?

— Ухожу.

— Уборщицы?

— Уходим!

— Тогда мы вынуждены найти вам всем замену из членов двадцатки.

Владыка начал проверять по списку членов церковной двадцатки и обнаружил, что её не существует.

Одни люди умерли, другие переехали и в храме больше не бывают, третьи лежат больные или от старости вообще с постели не встают.

Владыка не растерялся: «Выберем новых членов церковного правления, давайте кандидатуры». Владыка обладал, видно, твёрдым характером, напугать его было невозможно. Он говорил спокойно, но строго. Его противники хотели доказать, что нет желающих войти в двадцатку, уговорили народ молчать. Но владыку выручили «аркадиевские», то есть новообращённый народ из Фрязина, покорные своему духовному отцу. Они начали выдвигать кандидатов из числа певчих, из приезжих москвичей и т. п. Ушедшие с должностей подняли шум, стали голосовать против, объясняя, что не доверяют приезжим людям, а лишь только своим — местным деревенским жителям. Но владыка властно велел всем молчать, назначил дьякона подсчитывать голоса и вскоре набрал нужное число лиц. В новую двадцатку вошла и я.

Владыка прочёл список фамилий и просил нас выдвинуть кандидатуру старосты. Все нерешительно молчали, отец Аркадий смотрел на меня. Помня своё обещание, я встала и выдвинула кандидатуру Григория Филипповича П. Старухи возмущённо зашикали, но владыка велел голосовать. «Аркадиевские» чада были заранее подготовлены и все подняли руки «за».

— Прошёл, — сказал владыка и вдруг обратился ко мне. — А вас, матушка, мы попросим взять на себя должность казначея, — сказал он.

Я растерялась:

— Я не знаю, что это за должность, что я буду делать? У меня слабое здоровье… Я не могу...

Но владыка меня прервал:

— Сидеть за столом и считать деньги, писать бумаги вы можете. Кто за матушку?

К своему ужасу, я увидела, что поднялся лес рук. А против догадалась выступить одна старушка из левого хора — мир праху её и душе: она сочувствовала мне. Быстро нашли людей на остальные должности, быстро окончилось собрание. Владыка уехал, народ разошёлся. Я от ужаса и усталости едва держалась на ногах. Мы с Гришей подошли к ящику. Мария Петровна бросила нам связку ключей со словами: «Разбирайтесь сами». Она кипела гневом. Да и все старушки сердито отворачивались теперь от меня. «Зачем вы согласились?» — упрекали меня. Я понимала, что подвела их, рухнула их надежда вернуть отца Ивана, самим вернуться на прежние должности. Но разве они могли понять, что мы с Гришей не посмеем не покориться духовному начальству — епископу?

Молитва о Феде

В конце 70-х годов все внимание моё и батюшкино было отдано семье отца Николая, в которой уже появилось трое детей. Эти внучата завладели всецело моим вниманием и моим сердцем. А другие дети наши на время как-то удалились из глаз, хотя сердце болело о них ещё больше, чем если б я их видела. Спокойны мы были лишь за Серафима, который уже стал отцом Сергием и находился при Патриархе Пимене. А Федюша служил в армии, часто писал нам письма, прося поминать его в молитвах, особенно в дни его прыжков с парашютом. Но я и без писем всегда чувствовала его переживания. Ничего о нем не знаю, а сердце болит. И вручаю далёкого сына предстательству Небесной Царицы, угодникам Божиим: «Вы видите моего Федюшу, дорогие наши, милые святые — святитель Николай, отец Серафим, отец Иоанн Кронштадтский. Вместе с Богородицею излейте о моем Феденьке свои молитвы пред Господом. Спаситель вас всегда слышит, защитит и сыночка нашего по вашей молитве».

И только впоследствии, когда наш десантник приезжал домой на побывку, мы узнавали из его рассказов, какие неприятности и передряги бывали у него в бытность его в литовских казармах. Дисциплина и исполнительность наших сыновей-солдат всегда нравились начальству. Мы, родители, получали из армии благодарственные письма за детей. Но то, что они были единственными некомсомольцами, настораживало офицеров.

Федюшу не раз вызывали на беседу с начальником, которая продолжалась иногда до поздней ночи. «Сначала стоишь напряжённо, даёшь короткие ответы на строгие вопросы начальника, — рассказывал сынок, — потом он предлагает тебе сесть, потом идёт беседа все более и более непринуждённая, откровенная. А часа через два-три мы расстаёмся друзьями. Офицер обещает хранить тайну моей веры. Я, в свою очередь, храню тайну его доверия и расположения ко мне».

Так благополучно оканчивались эти ночные беседы. Я знала, что Господь всегда защитит наше дитя. Или Царица Небесная не услышит молитву матери? Ведь Она тоже была Мать, тоже переживала за Сына. Так вручайте же, матери православные, нашей Заступнице своих детей, Она их сохранит и устроит!

Федюшка же наш, пройдя беседы с чинами, стал пользоваться их доверием. Его взяли работать в штаб, поручали ему секретные документы, скрывали, что он сын священника, Даже под праздник Рождества Федю командировали в Москву, дав ему возможность провести с родителями радостные дни на Святках.

Слава Богу, Федя вернулся домой до начала войны в Афганистане. Разве в этом не видна рука Божия?

Патриарх Пимен знал Федю с тех лет, когда он ещё в форме десантника приходил в алтарь собора повидать своих братьев — иподьяконов Патриарха. Лишь только Федя вернулся, Святейший зачислил его в штат своих иподьяконов. А с сентября Федя начал учиться в семинарии. Летом, когда Федя ещё не был женат, у нас в Гребневе был наплыв девушек. Они гостили у нас под видом подруг Любы, а сами мечтали… Но пока сынок не окончил семинарию, он не засматривался на красавиц.

Я продолжала сохранять его своей материнской молитвой. Я усердно просила Господа устроить брак сына так, чтобы «святилось имя Господне» в его союзе с будущей женой. Мне и в голову не приходило, что Федя заметил среди девушек, обслуживавших столовую семинарии, белокурую восемнадцатилетнюю Галочку. Она выделялась из всех своим весёлым нравом, приветливостью и пышной, детской ещё красотою. Феде она понравилась, но он не успел ещё познакомится с ней, как пришло лето, начались каникулы, и все студенты разъехались.

Когда к сентябрю Галя вернулась из отпуска, то Феди среди студентов ещё не было. Он улетал с Патриархом в США. Вернувшись в Россию, Федя поспешил в семинарию. Во время обеда в столовой он не увидел Галю, Федя пошёл на кухню. Галя мыла тарелки. «Здравствуйте», — сказал Федя, подойдя к ней. Галя выпрямилась, подняла на Федю свои большие голубые глаза, из которых вдруг ручьями потекли слезы. Руки девушки опустились, тарелки с грохотом посыпались к её ногам.

— Вас не было тут, я думала, что больше вас никогда не увижу, — тихо сказала она, закрывая лицо полотенцем.

— К семи часам приходи к воротам, там поговорим, -шепнул Федя и ушёл, чтобы не привлекать ничьё внимание.

С этого дня Федя и Галя поняли, что они небезразличны друг другу.

В те годы у нас часто гостила благочестивая пожилая дама из Риги — Ольга Васильевна. Она знала мою заботу о судьбе нашего младшего сына и дочки Любочки. Трое старших детей уже были пристроены. Катя вышла замуж и уехала в Киев. А сколько горя она хлебнула, сколько слез мы пролили о её судьбе, вымаливая дочь у Господа, так не приведи Бог такого переживания иным родителям. Но и этот крест был послан нам Господом, потому что если б не крест да горе, то что поставило бы нас с чёрствыми сердцами на коленопреклонённую и долгую слёзную молитву? Господь услышал, и Катя не пала в жизни от горя. Но описывать жизнь Катеньки моей на пути к Царству Небесному я не имею права. Может быть, она сама на старости лет расскажет о переживаниях своей юности. Я же скажу только то, что святителю Николаю Чудотворцу в те тяжкие годы я неизменно вручала свою старшую дочку. Я знала, что характер её, настойчивый и горячий, сложился в моей утробе, когда я в слезах и воплях к Всевышнему строила свой новый дом, начинала свою семью. Поэтому Катя от рождения была шумным, напряжённым ребёнком, но с твёрдой верой в помощь Бога.

А когда я носила Любу (читатель помнит), мы жили уже своей семьёй, радостно, весело, любуясь на деток. Вот у Любы моей и сложился характер весёлый, но спокойный и трудолюбивый. Она всегда радовала нас своим прилежанием, своими ласками, своей покорностью воле Всевышнего и надеждой на Его милосердие. О её счастье расскажу потом. Скажу же только, что очень любившая нашу семью Ольга Васильевна из Риги помогала мне вымаливать у Господа счастье двум моим младшим детям.

Ольга Васильевна жила неделями в нашей квартире вместе с Любочкой. Зная мою заботу о будущем детей, она познакомила их с семьёй одного московского священника, в которой были взрослые дети, ровесники нашим. Молодёжь подружилась. Были частые встречи на праздниках, но «шалун Амур» пока не ранил сердца никого из наших детей.

Когда Ольга Васильевна услышала от меня, что Феденька наш заинтересовался девушкой из Белоруссии, то ей это не понравилось. Видя, что сватовство её не удаётся, она сказала мне:

— Есть такая сильная молитва, которая читается двумя или тремя лицами по соглашению. Господь Иисус Христос сказал: «Если двое или трое согласятся просить у Отца Небесного что-либо во имя Моё, то, чего бы они не просили, дастся им». Так давайте же, матушка, просить у Господа, чтобы Федя ваш взял себе жену из дочерей отца А., а не какую-то другую девушку.

Я ответила Ольге Васильевне так:

— Я буду вместе с вами, дорогая, молиться за них за всех — и за девушек, и за сына. Но пусть ему Господь Сам на сердце положит чувство к той, которую определил ему. Дело это настолько серьёзное, что брать на себя ответственность я не могу, могу только вручить Господу судьбу сына. Да свершится Его святая воля.

Однако Ольга Васильевна, уже находясь далеко в Риге, настойчиво требовала от Господа исполнения её желания. Когда дело шло уже к весне и после Пасхи намечалась свадьба Феди, Ольга Васильевна усилила свой молитвенный подвиг. И вдруг среди горячей молитвы она ясно услышала голос Всевышнего: «Зачем ты противишься Моей воле?» Ольга Васильевна была потрясена. В слезах она просила у Господа прощения, неизменно повторяя с тех пор: «Да будет, Господи, воля Твоя». Ольга Васильевна рассказала все это нам, и мы возрадовались духом, поняв, что воля Божия — сочетаться Феде с Галиной.

Гриша

Волнуется море житейское, события следуют одно за другим. То в армию провожаем, то свадьбы справляем, то старичков хороним, то в роддом молодых матерей отправляем, празднуем крещение нового члена семьи, и жизнь опять входит в свою колею. Батюшка служит и дня по три-четыре не возвращается домой, ночуя при храме. А я или помогаю снохам управляться с детьми, или пишу дома иконы для храмов. Работаю с упоением, в молитвенной тишине сердца, с чувством присутствия святого ангела. Только в одиночестве работа идёт. Даже если муж дома — уже работа не клеится. Слышу, что Володя прошёл на кухню, слышу, что кипит самоварчик, — значит, надо мыть кисти и составлять мужу компанию при чаепитии. Тут мы с ним делимся новостями, договариваемся о планах на следующие дни.

Но вдруг произошло событие, которое нарушило обычный ход нашей жизни, — я стала казначеем храма! Теперь я должна быть в Гребневе неотлучно. Правда, до Пасхи осталось всего две недели, а Страстную и Пасхальную недели муж мой все равно дома не покажется. Так выходит, что и меня дома не будет, а домок-теремок — на замок? Что же, воля Божия, встречу праздник в Гребневе с хором, с Любочкой, с семьёй Гриши.

Ну, вот пришла очередь и о Грише рассказать. Мы познакомились с Гришей на Фединой свадьбе. Он приходился единственным братом Галины, Фединой невесты. В семье у них было двенадцать сестёр и один брат. Галя была младшей дочерью. Её сестры приехали на свадьбу с мужьями, с детьми. Слава Богу, все прошло великолепно. Я видела, как прекрасно и вкусно умеют готовить белорусы, как задорно и весело звучат их песни. Гриша был ещё не женат, гулял на свадьбе вместе с семинаристами, был в восторге от общества верующих молодых людей.

— Такой чудной компании я ещё в жизни своей не видел, — сказал он мне. — Ни пьянства, ни одного неприличного слова. Все с молитвой, все как-то чинно, благородно. Нет, я больше не буду жить в Белоруссии, я переселюсь в ваши края, найду и тут себе место и работу.

Галя поддержала брата:

— Приезжай к нам, Гриша, мы будем тебе рады, не оставим тебя, устроим.

Вскоре Гриша поступил работать на софринскую фабрику, недалеко от Сергиева Посада. Гриша был верующим, часто посещал Лавру, вошёл в послушание к общему духовнику наших семейств отцу Илье. Видно, по его молитвам Бог послал Грише необычайно кроткую и нежную жену Ольгу. Таких тихих и смиренных женщин я, кажется, до сих пор не встречала. Они начали свою семейную жизнь в Сергиевом Посаде, в семье Оли, где им выделили комнатушку.

Как-то летом Гриша с Олей и годовалой дочкой приехали в Гребнево навестить Галю. В тот год мы искали людей, которых можно было бы поселить на зиму в гребневский дом, чтобы его сторожить. Гриша охотно согласился переехать к нам осенью с семьёй и жить у нас до лета. Таким образом, у меня появился как бы ещё один сын, которого я полюбила, как родного. Эта семья прожила у нас в Гребневе три зимы, в течение которых увеличила свою численность ещё на двух сыновей. Зимой я часто навещала свой дом, останавливаясь в кабинете батюшки. Эту комнату я просила держать закрытой, чтобы дети туда не ходили. Но, к ужасу своему, убеждалась, что шустрые малыши прорывались и туда, устраивая там беспорядок, как и повсюду в доме. Ничего, я им все прощала, потому что видела, как тяжело Олечке одной справляться с тремя подвижными детишками.

Гриша вставал в пять утра и бежал три километра на электричку, спеша к восьми на работу. Вечером он возвращался очень усталым, скоро ложился, дав детям команду спать и не шуметь. В девять вечера дом погружался в тишину, Ольга могла спокойно навести порядок. А в воскресные дни вся семья шла в храм, где Гриша стал петь в хоре. У него оказался сильный красивый тенор. Люба стала обучать Гришу нотам, давала ему теноровые партии, которые он усердно изучал под свой аккордеон.

А когда наступало лето и в гребневский дом съезжались семьи Феди и Любы, то Гриша на три месяца снимал себе дачу. Они все устали от этих переездов, и Гриша мечтал выстроить свой дом. Все родственники обещали ему помочь. Тогда он ушёл с работы и стал хлопотать о постройке. Вот в это самое время и свалилась на него должность старосты церкви. Гриша был ошарашен не меньше меня, но, слушаясь голоса совести и не смея перечить воле архиерея, он немедленно приступил к работам в храме.

Новые староста и казначей

Получив в руки связку ключей, Гриша сказал: «Не по одному же ключу у них было от всех помещений, сундуков, ящиков? Значит, у старух остались ещё ключи. Тогда я должен сменить все замки». И Гриша первым делом поехал в город и купил больше тридцати замков. Он развесил их повсюду, снял старые и первое время страшно путался с массой ключей. Наконец, недели через три, он догадался повесить доску с надписями помещений, поместил туда и ключи.

А первые дни нам было ужасно трудно. Гриша говорил:

— Мы с вами, как слепые котята: тычемся туда-сюда, ничего не можем найти, не знаем, где что лежит. Где свечи? Где масло для лампад? Где мука для просфор? Где соль? Где печати?

Никто из прежних церковников не взял на себя труд ввести нас в курс дела. Нам только сказали: «Денег нет в наличии, вот только мелочь на сдачу. Несгораемый ящик пуст, ключ от него сломан. Все документы — в шкафу сторожки, разбирайтесь в них сами».

Но когда нам с Гришей было разбираться? Оставалось всего две недели до Пасхи. К Вербному воскресенью требовалось много просфор. А на Страстной неделе надо будет печь большие артосы. Кто будет все это делать? Ведь все ушли! Новый настоятель отец Сергий разводил руками, не понимая, куда он попал. До нашего прихода он восемь лет жил за границей, куда был направлен сразу после окончания Московской духовной академии. Так что порядков в приходах СССР отец Сергий не знал, с грубым сельским населением не встречался. Его ужасало все, что он видел и слышал. На церковном собрании он как человек новый молчал. Теперь настоятеля угнетало то, что он на своей машине не может даже подъехать близко к храму: снег стаял, и весенняя грязь засасывала колеса машин.

В прежние годы мы неоднократно просили старост и настоятелей храма позаботиться о дороге. Ведь до асфальтированного шоссе оставалось всего сто метров. Тут было футбольное поле, которое изрыли буксующие машины. Отец Сергий этого не потерпел и с первых же дней попросил у нас с Гришей денег на постройку дороги. Мы отдали ему наши выручки, но предупредили, что дело не в деньгах. Прежняя староста не раз обращалась в сельсовет с просьбой разрешить построить дорогу, но хлопоты её были безуспешны. К нашему удивлению, отец Сергий за день «пробил» это дело. К Вербному воскресенью затрещали у храма тракторы, заревели самосвалы. Не прошло и недели, как выросла белая насыпь и храм получил автомобильную связь с городом.

В дальнейшем мы убедились, что отец Сергий все дела с Божьей помощью производил быстро и ловко, он обладал талантом найти подход к людям. Когда я рассказывала своим сыновьям, кто у нас в Гребнево назначен настоятелем, то от каждого слышала одну и ту же фразу: «О, это вам повезло! С отцом Сергием очень приятно иметь дело». Мои дети с ним вместе учились и знали его хорошо.

Но отцу Сергию не повезло в том, что он пришёл на наш приход после бунта, после того, как в помощники ему попали мы с Гришей. Гриша, конечно, привык бы к своей должности, но я была до крайности бестолковой. На седьмом десятке лет постигать все сложности бухгалтерии — это было мне не по силам! Нашла я опытную в делах женщину (Нину), но она напрасно учила меня писать книги прихода, расхода, ведомости. Я в толк ничего не брала, по три раза все переписывала, ошибалась на каждом шагу. Мне было не до бумаг.

Мы печём просфоры

На службы к концу Великого поста требовалось много просфор, а печь их никто из нас не умел. Я смутно помнила, как свекровь моя подолгу месила тесто, помнила, в каком порядке она приступала к выпечке просфорок. Но прошло уже тридцать лет, как я к этому святому делу не прикасалась. Однако пришлось купить дрожжей и начать месить тесто.

Было раннее утро, когда я как хозяйка пришла в церковную сторожку. Никого, кроме меня, там не было. Я лазила по ящикам, искала соль, спички, печати для просфор. Их было штук пятнадцать, но какую из них брать? Нашла ведра, кастрюли, противни, все мыла, протирала столы… Потом месила тесто до полного изнеможения. Устала, вышла на крыльцо. Оно скрипит, доски прыгают под ногами, качаются под ними гнилые столбики. Посидеть не на чем, будто не было тут прежде хозяина. Ищу истопника, говорю ему: «Мы тут с тобой одни, и обратиться мне больше не к кому. Сделай, голубчик, новое крыльцо, а то сломает кто-нибудь ногу — нам отвечать пред Богом. А я тебе заплачу, сколько скажешь».

Старик с радостью исполнил мою просьбу. Однако мне это дело поставили потом в вину. Но откуда я знала, что надо было добиваться разрешения на ремонт крыльца, заключать договор, составлять документы, выдавать стройматериалы и деньги с подпиской свидетелей и т. п. Нет, я — раз, два — и дело готово. Так-то!

Гуляю в ограде храма, собираю мусор, оттаявший из-под снега. Кто будет убирать территорию парка? Ведь скоро тут ежедневно на Пасхальной неделе крёстные ходы пойдут. Но вот идёт с колясочкой и двумя крошечными ребятишками Оля, жена Гриши. Я кричу ей: «Олечка, помеси, пожалуйста, тесто на просфоры, а я за твоими детьми погляжу». Оленька моет руки, месит, а я с детьми собираю мусор и пустые банки с бутылками, разбросанные повсюду после ремонта храма. Ох, сколько дел!

Но вот согрело землю весеннее солнышко, подошло время обеда. Тесто поднялось, пора печь. Пошли, Боже, мне помощников.

Влетает в сторожку весёлая молодёжь — это все певчие Любиного хора. Находим скалки, надеваем белые передники. Я велю всем надеть косынки на головы. Вываливаем тесто на стол, делим на кучки. Ну, где чья кучка? Раскатываем тесто. А чем резать будем? Чем накалывать? Где взять рюмки? Где спицы?

— Бегите домой, тут ничего не сыщешь!

Гриша затапливает русскую печь. Надо смазывать головки просфор крещенской святой водой.

— А где она?

— Несите опять из нашего дома.

Я командую, ребята все делают ловко, но вопрос следует за вопросом:

— А как жарко топить печь? А сколько времени просфорочкам подходить? А когда их в печь сажать? А чем противни смазывать?

Я объясняю:

— Маслом нельзя, нужно металл слегка воском потереть, потом мукой присыпать.

— А где взять свечи? Сколько сыпать муки?

— Свечи есть в храме, но храм заперт. А ключи у Гриши.

— А куда он ушёл?

— Ищите Гришу!

Так крутились мы все в сторожке до самого вечера, трудились дружно, весело, часто раздавался звонкий смех. Отец дьякон говорит:

— Мне неловко как-то, потому что я — монах, а не знаю, как печь просфоры. Сколько времени им ещё подходить?

Кто говорит — не меньше часу, кто говорит — минут десять, кто выкрикивает среднее — полчаса. Ну, решаем мы, оно так и получится. Первые противни вынем через пятнадцать минут, следующие в печь посадим, потом — последние в свою очередь.

Теперь наступает самый ответственный момент: сколько сидеть просфорам в печи? Никто не знает. Докрасна подрумянивать их нельзя, а беленькие могут оказаться внутри

сырыми.

— Ребята, шутить нечего, давайте молитвы читать. Это дело святое, его надо сопровождать молитвой, — говорю я.

Все согласны. Засветили лампаду. А где взять молитвенник? Ну, кто ещё не бегал до Соколовых?

Но вот и наступает благоговейная тишина, усердно читается акафист. А я вспоминаю:

— Ребятки, мы забыли пять благословенных хлебцев испечь! Кто возьмётся колобочки скатать?

Откликнулись супруги Покровские:

— Булочки-то мы испечь сумеем. Да только им тоже ещё подходить надо, а угольки в печи погасли. Хватит ли там жару?

Не знаю, что отвечать, голова идёт кругом. Мне предлагают пойти и лечь отдохнуть.

Я ухожу домой, падаю от усталости на диван, но быстро вскакиваю: ведь никто не знает, что готовые просфоры надо накрыть сырым полотенцем, чтобы они отпарились. Бегу опять в сторожку. Певчие все ушли на спевку, Гриша и дьякон показывают мне готовую продукцию наших трудов. Одни просфорочки подсохли и поджарились, стали как камушки. Другие вытянулись, как грибочки в лесу, а некоторые из них свернули набок свои головки. Совсем мало хорошеньких, пригодных для службы. «Ну, уж как сумели, первый блин всегда комом», — утешаем мы друг дружку.

Но надо было видеть радостные детские лица в Вербное воскресенье! В этот тёплый весенний день, когда толпа ребятишек вышла после обедни во двор храма, я раздала малышам наши неудавшиеся просфоры. Дети были голодными, поэтому с жадностью кушали наши свежие просфорочки. Никого не смущало поджаренное донышко или разросшаяся румяная шляпка просфоры. Дети делились друг с другом, угощали родителей, каждый брал сколько хотел. А «бунтовщики»-старушки укоризненно качали головами. В наш адрес неслись упрёки:

— Вот, мы берегли каждую горстку муки, а теперь видим такую расточительность! Это сколько же муки перепортила!

— Так что же никто из вас не пришёл нам помочь? Зачем вы бросили все дела на произвол судьбы? — говорила я в оправдание.

Вскоре отец Сергий съездил во Фрязино к одной «взбунтовавшейся» просфорне и с трудом уговорил её прийти и передать своё искусство кому-нибудь из нас. Иеродьякон Иероним и Ниночка (сопрано), помощница старосты, прошли у старушки «техминимум» и скоро научились сами печь просфоры.

А большие артосы в тот год помог мне дома в Москве испечь в электрической печке мой батюшка Владимир. У него и печать оказалась (наследство от матери), да и сам он не раз помогал своей родительнице месить и печь. Вспоминаю, что мать с сыном в те дни Страстной недели сорок лет назад посылали меня молиться об успехе их труда над артосами.

Донос и желанная свобода

Самым тяжёлым для меня в это время «казначейства» было то, что приходилось торговать свечами во время богослужений. Сердце-то моё продолжало быть отданным Богу, но в уме я считала рубли да копейки. На счетах я быстро считать не умела, часто писала на бумажке, вычисляя сдачу. Через час этой напряжённой работы я уставала и поручала торговлю кому попало из «аркадьевских». По благословению отца Аркадия мы прекращали торговлю на время литургии верных. На нас ворчали, но мы закрывали ящик и ставили вывеску: «Молчание! Совершается Таинство. На двадцать минут прекращены торговля и ответы на вопросы».

Собиралась очередь человек по тридцать-сорок, народ выражал неудовольствие. Но мы говорили: «Ничего, пусть постоят и помолятся. Не на торг пришли». Постепенно народ привыкал ждать, но вывеску мою каждый раз уничтожали, приходилось писать заново. Видно, не по душе кому-то был новый молитвенный порядок.

Больно мне было видеть и то, с какой злобой смотрели на меня прихожане, которые бывают в храме только на большие праздники и не знают, что происходит в церкви. Подходя к ящику, старушки шипели на меня: «Где Мария Петровна? Как вы смели её снять и заменить?! Она нам ремонт после пожара сделала!»

Невозможно мне было во время всенощной или обедни рассказывать кому бы то ни было о происшедших событиях. А женщины не унимались, я слышала такие речи: «Вам все денег мало? Зачем за ящик встали?» Или так: «Муж -священник у тебя, сыновья — тоже. Тебе надо с мужем быть, а не у нас за ящиком стоять!»

Мне приходилось все молча выслушивать, не обращая внимания на злобу прихожан. Иной причины, как жажда наживы, не просвещённые Духом люди себе не представляли, не понимали, зачем я очутилась за ящиком. А о послушании духовному начальству в те годы ни у кого и малейшего понятия не было.

Отец Димитрий Дудко, отец Михаил и отец Аркадий бросили первые семена на ниву долгого молчания. Требовалось время для развития ростков и плодов веры. А пока женщины писали на нас с Гришей донос в епархию. Что они писали — не знаю, но прежний актив церкви возмущался тем, как мы готовились к Пасхе: военный капитан-подводник с шестилетним сыном усердно убирались вокруг храма, они сколотили скамейки и столы, чтобы было на чем ставить куличи для освящения; мальчик шестнадцати лет торговал во дворе свечами, девочки украшали все кругом пушистыми ветвями вербы; полная беременная женщина мыла полы, зажигала лампады, муж её алтарничал, а крошечный их ребёнок носился по храму. Все это было не по нутру строгим старушкам, привыкшим держать хозяйство в своих руках, а теперь возмущавшимся весёлой «аркадьевской» молодёжью.

Только на молодых тогда и удержался храм. А случись такой бунт года три назад, то не упустила бы советская власть возможности повесить замок на дверь храма. Но в 1989 году, по милости Божией, уже началась «перестройка». Я несколько раз обращалась к настоятелю, умоляя его отпустить меня с должности казначея, заменить кем-нибудь, потому что в эти дни я забросила и свою любимую живопись, и мужа, и квартиру, и милых внучат. Снова, как в 1959 году, когда болел Федюша, я могла сказать, что забыла о своей душе, что нет её у меня, а есть только одно тело, вертящееся в делах. Отцу Сергию я об этом говорила, но он просил потерпеть ещё хоть два-три месяца: «Вот я пригляжусь к людям, мы устроим собрание, вас освободим». Я же боялась, что не доживу до такого счастья. Или меня убьют из-за этой сумки с деньгами, которую мне приходилось таскать на себе, или меня арестуют за нехватку денег, счётов, которые я не умела вести. «От сумы да от тюрьмы не отказывайся», — вспоминала я русскую пословицу. Но, видно, до Господа дошли мои вздохи и чьи-то молитвы, свобода пришла совсем неожиданно.

Накануне Троицы отец Сергий был вызван к епископу, вернувшись от которого, он сказал: «Мне велено освободить вас с Гришей от должностей, так как вы с ним являетесь родственниками друг другу, а это уставом не положено». Он деликатно сообщил мне и о доносе, в котором нас с Гришей обвиняли в «мафии». Но я это слово тогда услышала впервые и значения его не поняла. Я с восторгом выскочила в сени сторожки, крикнула Гришу: «Милый, вот счастье-то! Господь услышал наши молитвы. Мы с тобой сдаём все дела! Кому? Не знаю. Пока отцу Сергию, а там он найдёт нам замену. Неси, дружок, скорее все деньги, избавимся от них. Сколько их у нас? Не знаешь? И я не знаю. Давай пересчитаем все при отце Сергии».

Гриша притащил детские ползунки, набитые деньгами, вытряхнул их на стол перед настоятелем. Ура! Последний раз считаем.

И потекла моя жизнь по прежнему руслу. Не знала я, как Бога благодарить за данную мне свободу! Видно, счастьем сияло моё лицо, потому что друзья наши говорили: «Вы будто крылья за спиной почувствовали!» Конечно! Теперь я снова могла ехать к своим родным, видеться с внуками, по которым соскучилась.


Людмила
Людмила
Захар
17 лет
Серафим
10 лет
Самара
221409

Комментарии

Пожалуйста, будьте вежливы и доброжелательны к другим мамам и соблюдайте
правила сообщества
Пожаловаться
Тотоша
Тотоша
Пермь

Пожаловаться
Людмила
Людмила
Захар
17 лет
Серафим
10 лет
Самара